Глава 22
Медленно таяло освещение, угасая подобно солнцу. Белый свет прожекторов сменился устало-желтым, а затем и тускло-красным, рисуя отсвет последних секунд дня. Неведомо откуда налетел холодный ветер, повлекший за собой шорох песка, рассыпаемого из горсти. В зале наступала восточная ночь — столь же холодная, сколь жарок бывает в пустыне день. И настолько же внезапная, как поворот рубильника.
Зал рухнул во тьму. Лишь светили далекими звездами искорки нагретых ламп. Но совсем скоро выступили новые звезды — на полотне за сценой, появляясь под еле слышный ритм, сотканный из шума никогда не спящего города.
Но в музыке появился устойчивый мотив, и картина звездного неба двинулась вперед, будто сцена спешила навстречу звукам, пролетая над городом, но не давая на него посмотреть.
Словно чувствуя наше недовольство, сцена повернула к горизонту, на секунду ослепив огромной полной луной, взошедшей над черным горизонтом. А чуть ближе резко очерченными контурами виднелись два женских силуэта, девушки любовались ночью из башни, увенчанной четырьмя колоннами с массивными фонарями. Сцена медленно подняла их ввысь, луна поспешила занять свое место над горизонтом, давая иным краскам, кроме белого и черного, вернуться обратно в мир. Зажглись фонари, окрашивая теплым светом длинное белоснежное платье на девушке слева. Бронзой сияла открытая спина той, что справа. Ее платье в тон подруге и столь же длинное — порыв ветра струящимися лепестками поднял полы нарядов над землей. Правые руки синхронно отвели вправо, поигрывая распахнутыми веерами.
Какая из них она?
Музыка звучала уже отчетливо, струны перебирали пальцами и тоскливо терзали смычком. В ней больше не было равнодушия и меланхолического спокойствия, она наполнилась неясной тревогой и предчувствием. Резко забил барабан, заставив вздрогнуть. Ритм изменился — смычки рвали струны, не переставая, будто некто торопливо приближался в ночи. Тоскливый женский голос вплелся в музыку, заставив девушек резко обернуться и посмотреть вокруг.
— Ника! — тихонько вырвалось у меня, стоило увидеть лицо той, что справа.
— Так неудобно смотреть, — попытался пригнуться Паша, чтобы моя ладонь не закрывала ему вид.
— Она почти не одета! — произнес я возмущенно.
Подумать только, такой откровенный наряд!
— Ты влюбился, что ли? — использовал подлый прием Артем.
Из-за чего пришлось убрать ладони и сесть на них, чтобы доказать, что вообще — нет.
— Смотри! — встревоженно шепнул Федор.
А вот и причина тревоги — еле видимый в свете фонарей, со второго уровня пробирался вверх человек, замотанный в черное.