— Крепкий у вас организм, голубчик! Отлично все зажило, всегда бы так, — отметил медик. — Не вижу препятствий для дальнейшего прохождения службы. Но ведь вам, Филипп Алексеевич, отпуск по ранению полагается. В бой рветесь? Похвально.
Интонациями и «голубчиком» он сильно напомнил Ныркову Бутырцева.
Николай Иванович выписывал ему бумаги, а сам подробнейшим образом расспрашивал Ныркова, как его с поля боя выносили, где перевязывали, как осматривали, кто и как оперировал, как лечили. Как, по мнению мичмана, лечат других раненых, да сколько народа болеет на бастионах, какими болезнями. Нырков по вопросам понимал, что это не досужая болтовня, что профессор отлично осведомлен о том, что и как происходит в его «епархии», что слова его, Филиппа, всего лишь подтверждают строгую систематизацию окружающего в голове медицинского генерала. Не зря Николай Иванович пользуется таким уважением среди медиков и любовью раненых воинов, которые верят в способность Пирогова творить чудеса.
Глава 15 I
Чай был крепкий и душистый, приправленный травами. Из всего букета Лев Петрович по запаху определил только чабрец. Но было что-то еще в этом ублажающем душу напитке — природное, нерукотворное: то ли знойное дыхание летней яйлы, то ли неумолчный звон цикад на раскаленном солнцем скалистом склоне поросшей можжевельником горы. Кто-то умело перенес лето в этот чай, и время, укрывшись в этом небольшом домике от зимы, текло по-своему. Пусть февральский день за окнами был скучен и беден на краски, но здесь, сидя по-турецки на полу на небогатом потертом ковре, Бутырцев видел яркий мир.
Махсуд поначалу был немногословен. Но стоило заговорить о Крыме, о красоте его родной земли, о людях, живущих здесь, старый татарин с молодым лицом явил себя интереснейшим собеседником с философией, рожденной опытом нескольких веков.
Его взгляд на свою жизнь был прост.
— Мы тут всегда жили. Мы по-разному назывались, верили в разных богов. Нас завоевывали разные народы. Потом пришлые уходили. Новые пришлые ставили новые крепости и оставляли в них гарнизоны. Мы, люди этой земли, люди Крыма, оставались здесь. Тут могилы наших предков. В степях, горах, реках, деревьях, даже в здешнем небе живут духи наших пращуров. Когда я умру, я буду вместе с ними.
«Хорошо ему. Он помнит, как он прожил свою жизнь, он знает, где он будет после смерти», — думал Бутырцев, слушая татарина.
Неслышно вошла невысокая худая женщина, одетая в темное, по самые глаза закутанная в простую накидку коричневого цвета. Поставила на ковер широкое терракотовое блюдо со стопкой ароматных жарких лепешек. Движения ее были изящными, а тонкие смугловатые пальцы сильными — блюдо было тяжелым. Так же неслышно удалилась.