— Жизнь себе облегчать. Вот смотри: берёшь камеру от футбольного мяча, прилаживаешь клапан на впуск, с другого конца — выпускной клапан, прижал локтем, отпустил. А свободной рукой можно… голову почесать, к примеру.
— Так не расправится! Погоди, если поставить пружинки на распор… Я нажал, отпустил, оно… через клапан… А что, можно сделать! Мяч, предположим, я найду. В мастерской «мерзавчик» ребятам отдать, они пружинки приладят, клапана…
— Бутылку лучше. Тогда сделают как надо.
— Загнул, ты, Никита. Поллитру жалко.
— Потом можешь провести новшество как рацпредложение. Или даже изобретение. Если грамотно подать, то ты в сплошном плюсе. Статью напишешь, за рацпредложение премию могут выдать. А бутылка сколько стоит? Можно и вовсе — спирту им дать. Бесплатно получится.
Белоусов начало разговора точно не вспомнит. Завтра утром решит, что сам придумал, а со мной только обсуждал. А даже если и предложит совместную статью, я скажу, что некогда, с Неговским пишу про массаж.
А что, красиво будет звучать: Belousoff bag.
* * *
Только вышел из метро, сразу попал под ливень. Непогода налетела так внезапно, что я даже не успел никуда забежать, чтобы спрятаться. А когда подумал, стало поздно — сухого на мне не осталось ничего. Ещё и ветер какой-то неправильный, не по-летнему холодный. До общаги я доскакал по лужам совершенно продрогший.
В комнате сил хватило, только чтобы снять с себя и развесить мокрую одежду. Вытерся полотенцем и залез под одеяло.
Чтобы я днём спал, такое крайне редко случалось. Ладно, сейчас ранний вечер, но тем более. Что тогда ночью делать? Но глаза слипались, и я решил, что один разочек можно поддаться соблазну.
Проснулся я ночью. По крайней мере, за окном была непроглядная темень. Но не потому, что выспался. Меня знобило. Нет, меня колотила такая, блин, дрожь, что соседи запросто могли подумать, что я завел кроликов, которые по ночам занимаются устройством личной жизни.
Сесть я смог с большим трудом. Слабость неимоверная, и вдобавок ко всему — одышка. Дышу раза в два чаще, чем обычно. Часов с секундной стрелкой у меня нет, так что только на глазок. Пульс напоминал терзания испуганной птицы. Больше ста двадцати, это точно.
Я прислушался к дыханию, которое вырывалось из горла. Хрипит и свистит. И, сдаётся мне, «снежок похрустывает». Допустим, на крепитацию я бы всё не поставил, её ухом иной раз не услышишь, только в фонендоскоп. Но остальное говорило, что дела мои плохи. Нет, не так. Хреновые дела.
Что у меня с лекарствами? Примерно ничего. Пусто. Нет рядом со мной заботливой жены, которая собрала бы аптечку на всякий случай. Даже сраного порошка для снижения температуры не завалялось. Да что там, у меня и термометра нет. И фонендоскопа. И тонометра. Что ж ты за врач такой говённый, Никита? Должен же был помнить, что бессмертие и абсолютное здоровье человеку не свойственно. Люди, блин, болеют и дохнут от этого. Пневмония — вот что у меня. Антибиотиков нет. Умирает каждый третий. В том числе и молодые самонадеянные дебилы.