Но приходится терпеть. Можно сколько угодно повторять, что несколько минут ничего не решают, но стоит только вспомнить холодные негнущиеся пальцы, и рука сама тянется к тому, что считаешь своим спасением.
* * *
Лечащего врача звали Виктором Васильевичем Шелестом. Ассистент кафедры, все дела. Восторга он не испытывал. Перед этим его начальник с моим что-то между собой порешали, и его в известность не поставили. Сейчас он будет нести ответственность за приём пациентом даже не какого-то левого лекарства, а непонятного порошка, о котором он знает только, что его привезли десять минут назад. Никто не гарантирует чистоты препарата, точности дозировки, соблюдения технологии — всего того, о чём обычно мало кто думает.
Шелест этот стоял и смотрел — то на меня, то на порошки.
— Давайте, я расписку дам, что принимаю лекарство по своей воле и претензий к вам не имею.
— Вы же тоже врач. Это филькина грамота. Если приём приведёт к…
— Виктор Васильевич, послушайте. Вы же понимаете, что без этого… — пока я пытался вдохнуть побольше воздуха после такой длинной фразы, он смотрел на горку пакетиков на тумбочке. — Всё равно сдохну. С лейкоцитозом тридцать… — я снова посмотрел на лекарство, — ваши хинин с аутогемотерапией не помогут. Шансов мало. Я выпью это. Чтобы использовать все средства. Даже если вы будете обижаться.
Наверное, я слишком глубоко дышал, и организм решил, что это сигнал к началу приступа кашля. Я успел приложить ко рту кусок ветоши, который дала мне сердобольная санитарка, а потом посмотрел на ржавые прожилки в мокроте. И Шелест тоже взглянул. Мельком, что он там нового узреет? Эти ржавые вкрапления доктор видит каждый день и не раз. Но тут, наверное, накопилось. Может, про последний шанс было слишком пафосно, но доктор кивнул. Наверное, прикинул, а что бы сам делал на моём месте.
— Начинайте приём. В историю пока записывать не буду. Разберёмся.
Володя помог мне с порошками. Вкус дрянной: сначала горечь, а после — противное сладкое послевкусие. Плевать. Лишь бы помогло.
— Принеси мне будильник, пожалуйста.
— Ещё что-нибудь?
— Да. Бельё, переодеться. Книги… Нет, пока не надо. Голова не варит сейчас.
Я посмотрел на портфель, прислонившийся у правой ноги Неговского, и вспомнил.
— Слушай, у меня в комнате… в портфеле… Письмо матери. Я забыл опустить в ящик. Если не трудно…
— Прекрати болтать ерунду. Сделаю. Извини, я поеду. Мне Бурденко дал служебную «эмку». Вдруг…
— Спасибо за всё. Правда, если бы…
— Вот этого только не надо, прошу тебя. Выздоравливай.
* * *
Эффекта от экспериментального лекарства я ждал два дня. Мне не становилось ни лучше, ни хуже, я так и завис в стабильно тяжёлом состоянии. Температурный лист на спинке кровати наводил на мысли, что пишут туда просто так, плюс-минус одна десятая от предыдущей цифры. Давление, на второй день давшее совсем уже нестрашные сто на шестьдесят, маленький шажок в сторону от шока, замерло на этих цифрах. Тридцать дыханий в минуту, лихорадка и почти полное отсутствие питья обезвоживали меня с чудовищной скоростью. В утку попадал сущий мизер, концентрированный до тёмно-янтарного цвета. Аппетит отсутствовал напрочь. Желудок принимал только воду, да и то, понемногу.