Но не это главное. Мне надо в туалет. И срочно. Ладно, плевать на головокружение. Дойду. Найду по запаху. Я же в какой-то общаге. Значит, всё рядом.
Дверь была выкрашена синей краской, того самого противного казённого оттенка, от которого голова болеть начинает просто так. Правда, случилось это довольно давно. Снаружи небрежно намазюканный белой краской номер — триста двадцать.
Кто-то шёл по длинному коридору навстречу, но я не смотрел, сосредоточившись на стене, за которую я держался, чтобы не упасть. Подумают, что пьяный? Вот уж что меня меньше всего беспокоит. Я уже достиг того возраста, когда понимаешь, что на самом деле о тебе никто не думает.
Уборная нашлась дверей через десять, у выхода на лестницу. И тоже всё скромненько — четыре чаши Генуя в рядок, без перегородок, бачки под потолком. На полу — обрывки газет, которые местные используют вместо пипифакса. Даже руки помыть негде. Я упёрся рукой в стену, расстегнул брюки и сделал своё дело. На душе легче стало. Ничего, освоюсь, дайте время. Найду и умывальник, и кухню. Это всё мелочи. Детали. А пока надо поискать документы Никиты. Вернее, мои. Посмотреть, кто же я такой.
* * *
Слабость. Вот что беспокоило меня, когда я наконец-то вернулся в комнату триста двадцать. Трясущимися руками я взял баночку с еле тёплым бульоном и выпил его, закусывая краюхой чёрствого серого хлеба. И только после этого начал обыск. Хотя, если честно, мест для выяснения, чем владел Никита, было не очень много.
В чемодане, который я счёл главным хранилищем, не было почти ничего. Две пары кальсон, заношенных до сеточки в паху, штук пять синих сатиновых трусов, носки с подтяжками, белая рубаха, с начинающейся бахромой на манжетах и опасно прохудившимся сгибом воротничка, и её сестра серого цвета, столь же сильно уставшая от жизни. А часть чемодана занимала кучка грязной одежды. Тоже негусто.
На гвоздях в углу комнаты висели брюки, не очень хорошо выглаженные. Низ бы истрепался, но подшитая тесёмка предохранила их от этого. В карманах — расчёска с несколькими потерянными зубьями, да мелочь. Тридцать две копейки. Похоже, вопрос «Куда девать деньги?» для меня не актуален. Оставались пиджак и рубаха, висящие на самодельных плечиках из проволоки.
В рубашке, желтоватой от старости, с пристёгивающимся воротником и манжетами, даже карманов не было. А пиджак принёс добычу. Во-первых, свёрнутый галстук. Такое себе, дешевенький и не очень чистый. Может, даже видевший не одного владельца. Во-вторых — портмоне. Натуральной кожи, почти новое. В кармашках — не густо. Тридцать пять рублей. Незнаком с нынешними ценами и обязательными тратами, но подозреваю, что это — слёзы. В-третьих — паспорт. Немного потёртая серая книжица с чёрным советским гербом. Ну, здравствуй, Никита Алексеевич Давыдов, шестнадцатого октября девятьсот двенадцатого, город Полтава, русский, служащий. Двадцать пять лет. Всё только начинается. Фотографии нет, зато написано, что не женат и прочерк в графе «Отношение к прохождению воинской службы». Место работы: сначала Харьковский мед, уволен в марте тридцать седьмого, сейчас — Центральный нейрохирургический институт. Прописка — Стромынка, тридцать два.