— Николай Степанович, вы бы не могли подняться?

— Что? — восклицает офицер и начинает ёрзать, старается выпутаться из своей дохи и подняться на ноги. Лучше бы сначала с меня скатился, а то он тяжеленный до жути…

Терплю, стараюсь поскорее тяжёлое неповоротливое тело с себя спихнуть. Наконец-то это у меня получилось. Капитан тяжело поднялся на ноги, извиняться принялся. Оправдывается:

— Голова закружилась.

Бывает, понимаю, потому ничего и не говорю. Тут и Изотов из-за самолёта выруливает, смотрит на кряхтящего и грязного меня, с трудом поднимающегося с земли и недоумённо спрашивает нас обоих:

— Что тут происходит?

Аносов молчит, но взгляд у него настолько выразителен, что я не могу сказать правду. Не хочу конфузить офицера, он мне ещё пригодится. И отношения у нас должны быть нормальными. А ещё он мне точно должен будет.

— Это у вас с непривычки после полёта вестибулярный аппарат шалит, — утешаю Николая Степановича.

— Что шалит? — в два голоса одновременно переспрашивают удивлённые офицеры.

— Вестибулярный аппарат, — хлопаю глазами с самым что ни на есть простецким видом. Неужели сейчас нет такого понятия? Да, в очередной раз проговорился, на пустом месте обмишулился. Надо бы как-то поправить ситуацию, что ли? — Так профессор Жуковский называет влияние воздушных полётов на нетренированный организм воздухоплавателей.

Во как я завернул!

— Нетренированный? — замечает главное Изотов. И с задумчивым простецким видом произносит. — А со мной ничего подобного не происходило. Выходит, у меня организм уже натренировался? Привык к полётам?

— Конечно! — тут же подтверждаю. — Если бы Николай Степанович ещё разок с нами слетал, то и он привык бы.

— Думаете? — как ребёнок смущается бородатый и усатый офицер, начальник целого отряда.

— Уверен, — киваю с самым серьёзным видом. Ну не буду же я ему говорить, что он просто споткнулся?

Дальше пошла рутина. Послеполётная подготовка и перенос оставшихся бомб на склад под бурчание Изотова. Всё никак не мог успокоиться полковник при таком явном разбазаривании казённого имущества:

— Николай Дмитриевич, это же секретное оборудование, государственное, — отвёл меня Константин Романович в сторонку, стоило только озвучить просьбу о сохранении этого самого имущества.

— Ну какое же оно государственное, если сделано целиком на мои деньги, — удивился такому подходу. — Ничего с ним не случится, если полежит здесь до следующего нашего прилёта.

Объяснять ему, что в следующий раз можно не бомбы, а топливо с собой взять, не стал, то лишь меня касается. Да и вообще, что-то я слишком вольно делюсь с ним своими знаниями и идеями.