Тут Вадим дал волю своему возмущению, смешав его с духовным экстазом, так ему показалось правдоподобнее. Да и дьяку всяко полезнее думать о нём будет. А то пришёл неизвестно кто, неизвестно откуда, да ещё и объяснить толком не может ничего. Да и чувствовал Вадим злость на этих подонков, струсили, не захотели сдохнуть по-человечески, сдохли, как собаки бешеные, да других на тот свет вместе с собой уволокли, сволочи… Вадим передохнул и продолжил с прежним жаром.

— А мертвяки злобствовали, пока всех не перекусали. Поздно мы очнулись. К тому времени, как оба мертвяка упокоены были, уже все заразились от них, и Елизар тоже. Вошли все зараженные в церковь, занесли и остальных. Кто уже мёртв оказался, того на руках принесли отпевать, кто ранен тяжело, тому помогли, а кто легко, тот и сам дошёл. Сами они решились, я отговаривал, как мог.

А отец Анисим говорит мне: «Не твоего ума это дело, отрок, нас судить. Сами виноваты перед Богом, сами и смерть очищающую примем. А как только сгорит всё, поджигай и остальное. Нечего здесь мракобесию жить. Пусть всё сгорит синим пламенем. Захотят люди вернуться, заново отстроят, а не захотят, так пусть трава да лес о нас помнят, на том и закончим».

Заперли они двери, выгнали меня, да запалили святой огонь от свечей церковных и пели псалмы, очищающие от скверн. А огонь гудел и ревел, словно подпевал. Слышно было до тех пор, пока все в огне не сгорели. Вечная им память! — Вадим снял с себя шапку и замусолил её в руках, стирая с лица искренние слёзы. Остатки копоти и сажи, грязи и пыли тут же смешались со слезами и чёрными струйками поплыли по его лицу. Вадим плакал, вспоминая все скитания и приключения, что выпали на его долю, а также всех тех, с кем связала жизнь в этом мире, и кто остался в запертой церкви.

— Эх, — горестно вздохнул дьяк, который поверил рассказу Вадима. — Знавал я отца Анисима, хороший был и человек, и инок редкой святости. То знакомо мне. Да что тут уж скажешь? Смерть захотел принять мученическую, но во славу Господа нашего. Подвиг это, подвиг. Да что тут можно поделать… Расскажу я о тебе воеводе. Сам-то ты как хочешь дальше жить? Чем заниматься будешь, куда пойдёшь?

— Не знаю, хотел при монастыре остаться, и грамоте я обучен, и стрелять из пистолей да пищалей умею. Да и мертвяков упокаивать научился. Но не свезло, да и иноком не с руки мне становиться, не хотел я монашеский постриг принимать. А вот священником и можно бы стать, если не мертвяки тому помеха.

— То добре. Каждому свой путь: кому в церковь, кому в вои. А твоё воинское умение важное, но хлипок ты ещё. Боюсь, не возьмёт к себе воевода. Ему сильные и опытные воины нужны в дружину. Хочешь, можешь в ополчение пойти, туда берём всех, кто знает, как за саблю держаться.