Билли взглянул на него с недоумевающим видом и попробовал густой темный напиток в оловянной кружке. – Это кофе! – объявил он. – А вы сказали, будто это амброзия. – Я только желал посмотреть, узнаете ли вы кофе после моей варки, мой друг, – вежливо ответил поэт. – Я весьма польщен, что вы сразу догадались по вкусу, какой напиток вы пьете. Несколько минут прошло в молчании. Оба сосредоточенно ели, передавая друг другу оловянную кружку и отрезая или, вернее, отрывая куски мяса от наполовину изжаренной курицы. Билли первый прервал молчание. – Я думаю, – сказал он, – что вы хотели меня просто поморочить с вашим Джеймсом и амброзией. Поэт расхохотался. – Надеюсь, вы не обиделись на меня, – сказал он добродушно. – Вы знаете, мир так скучен, что нужно чем-нибудь скрашивать жизнь. Если у человека нет денег, чтобы купить себе развлечение, он должен его сам придумать. – Я и не думал обижаться, – уверил его Билли. – Прочтите-ка мне еще разок о Пенелопе, которая шлет поцелуи, и тогда можете сколько угодно надо мной подшучивать! Поэт охотно исполнил просьбу, а Билли, устремив глаза на огонь, видел в языках пламени лицо той, которая была для него Пенелопой. Когда стихотворение было прочитано, Билли поднял помятую оловянную кружку с кофе. – За здоровье Ниббса! – сказал он и, отпив, передал кружку своему новому другу. – Да, – повторил тот, – за здоровье Ниббса и… Пенелопы! – Выпейте побольше, – откликнулся Билли Байрн. Поэт вытащил из кармана кисет с табаком и скомканную бумагу. – Не желаете ли покурить? – спросил он. – Я не особенно люблю курить чужой табак, – ответил Билли, – но, быть может, когда-нибудь я с вами расквитаюсь. А курить мне сейчас здорово хочется! Должен вам сказать – меня дочиста обобрали. У меня нет ровнехонько ничего. Билли протянул руку за табаком и папиросной бумагой. Его запястье обнажилось, и при свете огня ясно проступили следы, оставленные железными наручниками. При падении с поезда металл сильно вдавился в тело и оставил глубокий след. Взгляд поэта случайно упал на эти следы. Он чуть заметно приподнял брови, но ничего не сказал и продолжал беседу. Оба закурили. Поэт читал отрывки из Сервиса и Киплинга, а затем снова вернулся к Ниббсу, который оказался его любимым поэтом. Билли слушал и размышлял. – Вы идете в какое-нибудь определенное место? – спросил он вдруг, когда в декламации случился перерыв. – На юг или запад, мне все равно, – ответил поэт. – У меня нет ничего определенного, всякое место годится, лишь бы это не был север или восток. – Совсем