— Ставь свою печать, — тихо говорит она, когда молчание затягивается.

— Попроси.

Она в лёгком недоумении, даже хмурится в конфузе.

— Что…

— Ты слышала. Попроси. Нормально.

«Он издевается. Он точно издевается надо мной!»

— Я уже сказала, что согласна. Этого недостаточно?

— Нет.

Приближаюсь. Она инстинктивно отступает — и тут же цокает от злости из-за этой внезапной своей слабости. Вижу, как напрягается её челюсть, как сжимаются пальцы.

— Ты хочешь жить, Аннабель. Хочешь сохранить власть, положение, свои маленькие удовольствия. Я могу тебе это дать. Но ты должна попросить. Чётко. Ясно. Без своего генеральского высокомерия.

— Я не…

Вскидываю ладонь. И она затыкается.

«Ему всё равно. Он не блефует. Не подчинюсь, прикончит. И он это знает. Знает и наслаждается…»

Тишина.

Ветер гонит снежную пыль по равнине. Вдали завыла собака в британском лагере. Луна равнодушно смотрит на нас сверху.

— Пожалуйста… — выдавливает наконец Аннабель. Слова царапают горло. — Поставь… печать.

— Громче.

— Пожалуйста, поставь печать! — кричит она, и в голосе — всё, и ненависть, и унижение, и бессильная ярость. — Доволен⁈

— Вполне.

Подхожу к ней вплотную. Она больше не отступает. Её зрачки расширены. А какой учащённый пульс, а дыхание. На щеках румянец, вряд ли от мороза. Интересно.

— На колени.

— Что⁈

— Печать ставится через лоб. Удобнее будет, когда ты на коленях.

«Ложь. Он наверняка может поставить её как угодно! Он просто хочет… Хочет унизить меня. Растоптать. Показать, кто здесь хозяин. И я ничего не могу сделать…»

Медленно, очень-очень, Аннабель опускается на колени в снег. Сглатывает и поднимает голову, глядя мне в глаза. Признаю — зрелище стоит всех потраченных усилий.

— Хорошая девочка, — легонько хлопаю её по щеке.

Её лицо вспыхивает. Гнев? Стыд? Похрен вообще.

— Когда-нибудь, — шипит она, — я вырву тебе язык за эти слова.

— Мечтай. Не запрещаю.

Кладу ладонь ей на лоб. Ого. Кожа такая горячая. Её пульс как на скачках. ТУТУТУТУТУТУТУ! Ударов сто сорок в секунду. А по лицу и не скажешь.

— Печать будет неприятной, — предупреждаю. — Так что закрой ротик и не кричи. Не хочу, чтобы патрули услышали.

— Я не…

— Тчщ. — кладу ей палец на губы.

И начинаю.

Энергия течёт через ладонь. Густая, тёмная, вперемешку с эфиром. Проникает в её каналы, скользит по узлам и останавливается в сердце. Аннабель дёргается. Выгибается в пояснице, пальцы впиваются в снег. Рот открывается в немом крике.

В этот момент наши сознания соприкасаются. Это не просто передача энергии — это взлом. Моя Тьма врывается в её разум, как разъяренный океан в девичью спальню, смывая барьеры и секреты. Я не хотел этого видеть, но образы сами всплывают перед глазами, вырванные из глубин её памяти. Вижу маленькую девочку с пепельными волосами в огромном, холодном особняке. Она плачет над растерзанным щенком, а высокий мужчина в мундире — её отец? Не знаю. Бьет её по лицу стеком и чеканит: «Винтерхоллы не плачут над падалью, Аннабель. Стань той, кто наносит удар, или умри». Вижу её первую дуэль в академии. Вижу страх в глазах её сверстников, который она научилась пить, как дорогое вино, заменяя им так и не полученную любовь. Её гордость — это не щит, это шрам, затянувший огромную дыру в душе.