Глава 1. Ужин в Аду
Есть люди, которых ты ненавидишь тихо.
Спокойно, почти профессионально — как хроническую боль, к которой привыкла настолько, что уже не замечаешь, пока она не напомнит о себе в самый неподходящий момент.
А есть люди, от одного взгляда на которых у тебя сводит живот. Горло сжимается. Зубы смыкаются сами собой.
Тэтчер Ковингтон — второй вариант.
И вот он сидит напротив меня.
Я не могу сказать, сколько времени прошло с того момента, как я опустилась на этот стул с бархатной спинкой и ноги подо мной стали ватными. Может, три минуты. Может, час. Время в этой кабинке будто потеряло все ориентиры.
Мы поженились.
Два слова. Всего два слова, произнесенные маминым голосом — нежным, немного дрожащим от счастья, — и мой мир перевернулся с такой элегантной жестокостью, что я даже не успела вскрикнуть.
Я смотрела на стакан с водой перед собой и думала об одном: почему я не загуглила его фамилию. Просто — почему. Мама говорила о нем целый год.Норвуд такой умный. Норвуд взял меня в Ванкувер. Норвуд, Норвуд, Норвуд. И я слушала, кивала, радовалась за нее — и ни разу, ни единого раза не спросила фамилию.
Идиотка.
Я медленно подняла взгляд.
Норвуд Ковингтон был из тех мужчин, которых природа лепила с каким-то особым удовольствием — долго, тщательно, не жалея материала. Сорок пять лет, но выглядел он гораздо моложе. Высокий, широкоплечий, в пиджаке, сшитом явно на заказ. Темные волосы с серебром у висков, волевое лицо с чёткими скулами и холодные серые глаза. Образец идеального мужчины, которого невозможно было представить в роли чьего-то родителя.
Но он был.
И он был отцом Тэтчера Ковингтона.
Именно этого Тэтчера, который сидел сейчас напротив меня и попивал свой виски с таким видом, будто меня здесь не было. Будто я была частью интерьера — декоративной, ненужной, легко заменимой. Запонки на его рубашке поймали свет люстры и блеснули. Он не смотрел на меня. Он смотрел в стакан, и в уголке его рта жила тонкая, едва различимая линия — не улыбка, не усмешка, а что-то промежуточное. Что-то, что говорило:я знал. Я знал раньше тебя, и мне тоже отвратительно.
Это было единственное, в чём мы с ним совпадали.
Мама что-то говорила.
Я видела, как двигаются её губы. Видела, как она смеётся, касается плеча Норвуда, наклоняется к нему. Она светилась. Честно, по-настоящему светилась — так, как я не видела её уже очень давно. Может быть, никогда.
И именно это было по-настоящему невыносимо.
Потому что я не могла ненавидеть её за это счастье. Я пыталась — прямо сейчас, за этим столом, под этим светом, — но не могла. Всё, что у меня получалось, — это сидеть, держать спину прямо и слушать, как в ушах нарастает звон.