Глава 23. Лихорадка
Февраль в Сиэтле всегда казался мне издевательством природы. Месяц, сотканный из серого свинца, ледяного дождя и промозглого ветра. Но в салоне моего автомобиля, скользящего по мосту к острову Мерсер, было тепло и спокойно.
По громкой связи звучал голос Элисон.
— …куратор галереи сегодня звонил, Тэтч. Они хотят выставить мою серию скульптур в главном зале на весенней биеннале, — произнесла она, и я услышал, как она счастливо выдохнула. — Я до сих пор не могу до конца в это поверить. Жизнь так круто повернулась… Лондон просто потрясающий.
Мои пальцы чуть крепче сжали кожаный руль.
— Я всегда знал, что ты гениальна, Эл, — ответил я, глядя на свинцовые воды озера. — Ты всё это заслужила.
— Спасибо тебе Тэтч. За всё, — тихо добавила она.
Мы попрощались, и в салоне повисла тишина. Я смотрел на свинцовые воды озера Вашингтон, чувствуя, как внутри расправляется тугой узел. Полгода она живет в Англии, создает новые скульптуры, строит планы на жизнь. Она была уверена, что победила в том конкурсе благодаря своему таланту. Она не знала правды. И никогда, ни при каких обстоятельствах не должна была узнать, что ее триумф был куплен ценой разрушенной жизни другой гениальной девочки. Я сделал то, что должен был, и не жалел об этом.
Припарковавшись на подъездной дорожке отцовского дома, я заглушил мотор. Утром отец позвонил мне, сказал, что подхватил какую-то простуду, слег с температурой и попросил заехать за важными бумагами, которые нужно было передать в офис.
Я отпер входную дверь своим ключом. В доме стояла глухая тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов в холле. Скинув пальто, я прошел через пустую гостиную.
Свет горел только под массивными дверями отцовского кабинета. Я приблизился, собираясь войти, но услышал из-за створки звуки, которые заставили меня замереть. Это не было похоже на кашель больного человека. Это был тихий женский вздох и низкий голос моего отца.
Я толкнул дверь. Она поддалась бесшумно.
Мой отец стоял у своего антикварного стола. Но он не разбирал бумаги. Он склонился над женщиной, сидевшей на краю столешницы. Его руки собственнически лежали на ее талии, а губы накрывали ее губы в глубоком, неторопливом поцелуе. В воздухе витал запах чужого цветочного парфюма.
Дверная ручка щелкнула в моей ладони.
Отец резко отстранился. Женщина судорожно вздохнула и торопливо соскользнула со стола. Ее лицо мгновенно залил густой, болезненный румянец стыда. Она опустила глаза, дрожащими пальцами поправляя воротник шелковой блузки и делая шаг назад, словно пытаясь спрятаться за широкой спиной моего отца.