— Можешь идти, — бросил я, не поднимая на нее глаз, уткнувшись в документы. — И вынеси мусор по дороге.

Я слышал, как она яростно выдохнула, как схватила корзину и вылетела за дверь, громко хлопнув ею. Я откинулся в кресле, закрыв глаза. Сердце билось тяжело и глухо.

А первого сентября наступила тишина.

Лето кончилось. Контракт истек. Киана просто не пришла, и мой кабинет мгновенно превратился в склеп.

Начался мой год практики. Судебные заседания, кипы договоров, бесконечные встречи с клиентами отца, идеальные костюмы и выверенные улыбки. Моя жизнь вернулась в привычную колею абсолютного, безупречного порядка. На моем столе из черного дерева больше не было мокрых следов от пластиковых стаканчиков. Никто не хлопал ящиками. Никто не приносил с собой удушающую жару и запах цитрусов.

Всё было идеально. И я задыхался в этом идеале.

Пустота, оставшаяся после нее, оказалась физически осязаемой. Она грызла меня изнутри. Я ловил себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре. Что ищу в толпе зеленую вспышку ее глаз. Временами, сидя над сложным контрактом глубокой ночью, я чувствовал фантомный запах глины и резко оборачивался, ожидая увидеть ее в кресле.

Эта первобытная тоска была нерациональной. Нелогичной. Унизительной.

Я знал, что мы никогда не будем вместе. Я — наследник юридической империи, застегнутый на все пуговицы педант с обсессивно-компульсивным расстройством, ради спасения подруги сломавший жизнь гениальной девчонке. Она — огонь, хаос и свобода, которая презирает меня каждой клеткой своего тела. Мы были из разных вселенных, столкновение которых оставляло только выжженную землю.

И тогда я включил свой главный защитный механизм:отрицание.

Как хирург, удаляющий опухоль, я начал вырезать Киану из своих мыслей. Я глушил эмоции работой до состояния полного, звенящего истощения. Я брал самые сложные дела, ночевал в офисе, загружал свой мозг параграфами и статьями так плотно, чтобы там не осталось места ни для единого воспоминания о ней. Когда ее образ всплывал перед глазами, я заставлял себя думать о цифрах, о законах, о холодной логике.

Я замораживал себя заживо. И у меня получалось.

Дни сливались в недели, недели — в месяцы. Боль притупилась, превратившись в глухой, едва заметный фоновый шум где-то на задворках сознания. Я снова стал тем, кем был до нее — идеальной, холодной машиной. Я убедил себя, что переболел. Что эта летняя аномалия осталась в прошлом, погребенная под слоем корпоративных бумаг и ледяного равнодушия.

Я забыл ее. Я почти поверил в это сам.

Пока не наступила зима.