Конор громко, искренне расхохотался, крутя в руках бокал с коллекционным бурбоном.

— Учишь отвечать? Чувак, ты без пяти минут корпоративный юрист, наследник многомиллионной фирмы своего отца. И ты держишь девчонку в заложниках всё лето из-за куска жидкой глины на капоте? Да ты мог купить новый автопарк на следующий день!

Он подался вперед, ставя бокал на стеклянный столик. На подставку. Конор, бабник и тусовщик, прекрасно знал мои правила и границы.

— Ты помешан на контроле, — продолжил он, и его наглая улыбка сменилась проницательным прищуром. — У тебя рубашки в шкафу по градиенту висят. А эта девчонка — ходячий апокалипсис. Она приходит, хамит тебе, нарушает все твои гребаные правила. И ты, вместо того чтобы вышвырнуть ее на улицу, придумываешь ей новые задания.

Я сжал стакан так сильно, что стекло жалобно скрипнуло.

— Она меня бесит, Кон. И всё, — отрезал я, глядя на янтарную жидкость. — Она невыносима.

— О, я уверен, что бесит, — фыркнул Конор. — Только ты не поэтому ее держишь. Ты отрицаешь это, но я же вижу, как у тебя дергается челюсть, когда ты о ней говоришь. Она тебя заводит, признай это.

— Заткнись. Ей семнадцать. Меня не привлекают истеричные подростки, — мой голос лязгнул металлом. Это была защита. Глухая стена. Я не собирался признаваться даже лучшему другу, что эта девчонка сломала мой внутренний компас.

— Брось, Тэтч. Дело не в возрасте. Дело в том, что она живая, — Конор откинулся на спинку дивана, сверля меня взглядом. — В отличие от всего твоего пластикового, вылизанного мира.

Я промолчал. Сделал медленный глоток обжигающего алкоголя, чувствуя, как он прокатывается по горлу. Конор был неправ. Это не было влечением.

Но когда друг ушел, оставив меня одного в звенящей, стерильной тишине огромной квартиры, я подошел к панорамному окну. Город внизу сверкал огнями. Идеальный, упорядоченный мир.

Но я поймал себя на том, что жду завтрашнего дня. Жду, когда дверь моего кабинета распахнется без стука, впуская уличный зной, хаос и девчонку, чья ненависть стала для меня глотком воздуха.

Август истекал кровью закатов, окрашивая панорамные окна моего кабинета в багровые тона. Лето заканчивалось. И с каждым опавшим с календаря днем меня всё сильнее накрывало удушье.

Последняя неделя ее «отработки» превратилась для меня в изощренную, медленную пытку.

Киана изменилась. Из ее позы исчезло то напряженное, загнанное сопротивление, которым она фонила весь июнь и июль. Она больше не смотрела на меня, как на палача, готового нанести удар. Она смотрела сквозь меня. В ее движениях появилась легкость, предвкушение свободы. Она почти физически светилась от радости, вычеркивая дни до конца нашего контракта.