— Где живете?

— Нигде и везде. Мы по ничейным землям скитаемся. Никому вреда от нас нет.

— Мы хорошие! — добавила чумазая Никша.

— Вы нас грабануть хотели, полудурки, — напомнил я и кивнул на арбалет: — Забыли?

— От безвыходности. Три дня не жрали. — вздохнул старик. — Простите уж. Плечо мне пробили. Мы квиты. Убивать вас не стал бы! За сыроедов принял. А вы кто?

— Ты странно разговариваешь. Почему?

— Как странно?

— Вот так странно. — развел я руками. — Грех на душу, скитаемся, безвыходность, жрать можно, но брюхо урчит. Кто так разговаривает?

— Мы. Да и все так говорят. Хотя те, кто поважнее и порасфуфыренней — те иначе балакают. Речь толкнут с призм-эшафота — никто не понял, но все в восторге и радостно машут.

— Приз-эшафота? — приподнял я лениво бровь.

— С него самого. А… вы ж аборигены… откуда вам знать?

— Откуда нам знать. — кивнул я, глядя, как коротко охнувший старик, умудрился подцепить источенным ножом хвостовик иглы и вытянул стальную занозу из тела.

— Дай им оленины, Рэк.

— А жопы не треснут? Пусть свои сучьи ягоды жрут! Ей дам. А старый хрен пусть болт сглатывает! — злящийся Рэк тревожно прощупывал себе живот, явно с секунды на секунды ожидая услышать или почувствовать первые признаки надвигающейся диареи.

Хван продолжал сидеть закутанной статуей. Странной статуей — он неосознанно упер упрятанные в рукава руки-лезвия в землю. Подпер себя и застыл на корточках в наклоне, не сводя темноты капюшона со старика и девчонки. Вроде не специально, но психологическое давление создал колоссальное — пленники то и дело бросают нервные взгляды на призма.

Бросив перед Никшей сверток с вареным мясом, Рэк уселся неподалеку и занялся проверкой ножа. Я задумчиво глядел в море — отсюда казалось, что оно бескрайнее. Искусно покрашенная стальная стена за покинутым нами островом растворилась в темной и светлой синеве. Возьми корабль и плыви себе день за днем в эту синеву… ага… а потом бам! — и расквасишь нос корабля о стальную насмешливую преграду.

Выждав, когда урчащие бедолаги сожрут мясо и выберут мясные крошки с куска шкуры — заодно отметив, что такое мясо для них не странность, и к шкуре они спокойно отнеслись — продолжил:

— Так что за призм-эшафот?

— Да обычный!

— Я тебе оба колена прострелю и брошу здесь. — пообещал я.

Старик заторопился, разом заговорив на куда более привычном и родном мне языке:

— Ну хрень мрачная на краю площади! Два стекла зажимных. Лезвия. Приговор и отсекание. Лотерея. Уколы. Опускание в эшафот. Все!

С трудом удержавшись, чтобы не глянуть на Хвана, мелко покивал и задал следующий вопрос: