— А-а-а-а… — прохрипел аммнушит.

Сделав шаг назад, он запнулся, хлопнулся на жопу и пополз, скребя сапогами по дороге и не отрывая взгляда от отрезанных голов.

— Вот они — насильники! — прогремел я, спрыгивая с седла и выдергивая из-под ремней дробовик. — Так что преступления в вашем раю случаются… и ведь одежда на них была — как у вас! И вот что поразительно — когда мы, возмутившись подобным гадством, пихали сосну в жопу вот этого, — я указал на голову Якоба, — он, хрипя, булькая и отвратно брызгая изо всех дыр, почему-то вдруг возомнил себя элдером поселения Гавань… представляете, наглость? Он — ублюдок и насильник — достопочтимый старейшина! Прямо порочил вас! Грязью и жопной слизью обмазывал! Само собой, мы возмутились и махом пихнули сосну еще глубже… чтобы ароматом хвои перебить запах дерьма!

— А-а-а…

Блевали уже многие. Кто-то убегал. Некоторые, кто покрепче духом, поспешно уводили прочь детей. Хлопали двери и ворота. Где-то заголосили. Праздничное украшенное поле стремительно пустело.

— Я… я… — слепо мотая головой, аммнушит все куда-то полз, стирая жопу об отлично выложенную дорогу, бегущую меж зеленых лугов и полей.

Я добро успокаивающе улыбнулся:

— Не знаешь ли ты, кем были эти ублюдки? Не из вашего ли они поселения?

Ответом был молчание. Даже те, кто блевал, вдруг резко сумели преодолеть слабость гоблинских организмов и замерли в согбенных позах или на коленях, погрузившись в глубочайшую задумчивость и глядя на мертвые лица.

— Ну? — надавил я, наклоняясь к старшему из ушлепков. — Гоблин! Ты узнал их лица? Может, вытащить члены из их ртов?

— Я…

— Да-да?

— Я не… мы не…

— Мы их не знаем! — решительно брякнул согбенный дедуля с толстой тростью в руке и злым подлым огоньком в глазах. — Мы не знаем!

— Открестились! — звонко рассмеялась Джоранн и, вскинув дробовик, прострелила в дедушкиной груди дыру. — Лживый старпер!

Крики и вопли поднялись до небес. Я, раскачиваясь с пяток на носки, чуть подождал и махнул рукой, продолжая с интересом разглядывать попадавших на колени аммнушитов, кричащих вдалеке баб, вопящих детишек. Детишки… они так переживают… многие из них — кто постарше — поглядывают на нас отнюдь не со смирением и в руках сжимают не фрукты для даров, а дубины и топоры. И ведь они — эти двенадцатилетки — не знают, что однажды придет время, когда они смогут выбрать свою судьбу. И если они выберут свободу — за ними в лес явятся такие вот смиренные, сука, старики и мужики, что изнасилуют их, расчленят, разбросают по окрестным лесам, а затем начнут повторять сказки про злых волков, что пожирают строптивцев…