— Сколько? — спросил я.
— Не спрашивай. — отмахнулся гоблин: — Сначала посмотри. Спрашивать про деньги в первую минуту — это как спрашивать у сутенёра цену, даже не взглянув на девочек.
Жанна тихо хмыкнула, и мы пошли дальше.
— «Фольксваген Жук». Первое поколение, шестьдесят третий год. — с видом туристического гида, который в очередной раз рассказывает байку про местную достопримечательность, произнёс Пашу.
Автомобиль стоял прямо за «Супрой» — маленький, синий, с закруглённой спиной. Он напоминал жука-плавунца, выброшенного на сушу. Хромированные бамперы кто-то полировал совсем недавно. Они блестели неприлично ярко для машины, которой больше пятидесяти лет.
— Мотор сзади. Воздушное охлаждение. Тысяча двести кубиков и сорок лошадей. Сорок, парень. — Пашу открыл дверь. Она издала звук, похожий на «клак». Как атмосферно… И до безобразия аутентично: — Зато он не сломается. Никогда. Он переживёт тебя, меня, Империю и, вероятно, Солнце. Я купил его у женщины, которая ездила на нём в церковь на протяжении сорока лет. В салоне до сих пор пахнет ладаном и мятными леденцами.
Жанна наклонилась, заглянула внутрь и втянула воздух носом.
— Правда пахнет! — сказала она удивлённо.
— Я не вру о запахах. — нахмурился Пашу: — О пробеге — да. Но о запахах — ни-ко-гда!
Третья машина стояла отдельно, у самого забора, и я увидел её раньше, чем старый гоблин о ней заговорил. Она была огромная. Длинный капот, короткий багажник, чёрная краска, съеденная солнцем до матового угля, и две белые полосы, идущие через весь кузов.
— «Додж Челленджер». — произнёс Пашу с интонацией, с какой объявляют имя очень уважаемого покойника на похоронах: — Семьдесят первый год выпуска. Пять и семь литра. Восемь цилиндров. Карбюратор размером с твою голову.
Подойдя ближе, я ощутил тепло металла, нагретого от солнца.
— Он ест бензин. — продолжал гоблин: — Он ест покрышки. Он ест деньги, время, нервы и, если зазеваешься, левую руку. Он не поворачивает. Он договаривается с поворотом. Тормозит он… крайне философски. То есть, сначала думает, потом отдаёт сигнал тормозным колодкам. — Пашу многозначительно вздохнул: — Но когда ты его заводишь, соседи выходят на балконы. Не чтобы ругаться. Чтобы лицезреть сие чудо американского автопрома! Свит хоум Детроит.
— Сколько он стоит? — не выдержал я.
Пашу повернулся ко мне и наконец задал свой вопрос:
— Сколько у тебя есть?
— Сорок тысяч. — честно признался я.
Автосалон под открытым небом тут же накрыла гробовая тишина.
Где-то за забором собака сменила тональность лая. Флюгер скрипнул. Жанна опустила кошачьи ушки так, что они почти легли на волосы.