Я не «двигался» в обычном смысле. Пространство между мной и Савелием перестало быть препятствием. Это была не скорость. Это был вопрос приоритета. Моё присутствие здесь было отменено — и в тот же миг утверждено там. Воздух не успел сомкнуться за мной. Я уже стоял перед ним, чувствуя исходящий от него запах страха, дорогого одеколона и мокрой шерсти.

Я посмотрел ему в глаза. В них был ужас, но не от ножа, который уже был в моей руке, а от понимания. Он увидел Пустоту. Не эмоцию, а её отсутствие. Фундаментальный факт. Он понял, что ведёт диалог не с человеком, а с принципом. И принцип этот был безжалостен.

Удар был техничным. Точно между рёбер, под углом, к сердцу. Минимальное усилие. Максимальный эффект.

Кинжал вошёл почти беззвучно, встретив лишь краткое сопротивление ткани и плоти. Тепло передалось на рукоять. Я почувствовал, как сбивается, спотыкается и гаснет хаотичный энергетический узор, что был Савелием Андреевичем.

Он начал падать, что-то хрипя. Слова долетели до меня обрывками: «…малолетний ублюдок».

Я не стал смотреть, как он упал. Это было ненужно. Я уже чувствовал, как жизнь покидает его, превращаясь в холодный инертный материал. Я развернулся и пошёл назад в дом. Шарик остался у тела.

«Сожри. Все. Кости, зубы, ткань, металл. Чтобы не было и намёка на его присутствие здесь!» — отдал мысленный приказ Чоготу.

Чувство лёгкого удовлетворения, тёплой волной донеслось обратно по связи. Не эмоция, а отчёт о принятой задачи.

А меня… чёрт возьми, меня отпустило. Не знаю, был ли внутри меня тот, старый Саша Громов. Но я был уверен: он благодарен мне за эту работу. Минус одна проблема, которая портила мне жизнь. И Шарик, который сделает так, словно этой проблемы никогда и не было.

Шарик работал быстро и тихо, с характерным для него практичным подходом к потреблению. Когда я вернулся к Капризовой и Крогу, а на это мне потребовалось пять секунд медленного шага, на газоне уже не было ничего, кроме следа от влажного тела. Они стояли, не двигаясь, глядя на то место, где минуту назад находился Савелий.

Катя первая перевела взгляд на меня. В её глаза я читал не осуждение, а чисто операционный анализ: оценку рисков, вероятные следствия, необходимость действий по сокрытию. Но даже этот холодный расчёт был нарушен: в глубине её взгляда плескалось что-то близкое к изумлению.

Крог же выглядел так, будто его профессиональный мир вдруг рухнул, открыв простую, дикую пустоту. Его лицо потеряло всякую нейтральность: оно было теперь просто белым, с двумя яркими точками расширенных зрачков.