Катя и Дима молчали. Молчание было лучше любого одобрения или осуждения: оно означало принятие новой реальности, где законы писались не людьми в кабинетах, а пустотой и зубами Чогота.

Я улыбнулся им на прощание — той же самой: лёгкой и бесстрастной, — и шагнул внутрь дома. Шаги по мраморному холлу звучали слишком громко в этой внезапной тишине. Я не спешил. Мне нужно было побыть в покое, разобраться в собственной голове. Или, точнее, убедиться, что там всё в порядке.

Я сел на этот стул, спиной к окну. Дождь прекратился. Тишина стала абсолютной, и в ней начали звучать мысли.

Я вспомнил путь. Не к этой комнате, а к этому моменту. Тот мальчик, Саша Громов, которого они когда-то пытались убрать как лишнюю ветку на семейном древе, — он действительно умер. Не в больнице, не от их наёмников. Он умер в тот миг, когда пустота приняла его как проводника. Впустила в тело меня, охотника S-ранга, Эймона.

Она не просто дала силы — она очистила. Выжгла всё лишнее: страх, сомнения, эту дурацкую надежду на то, что «может, они поймут». Она оставила только меня: человека из другого мира, с холодным расчётом и пониманием простого правила: если что-то представляет угрозу, это что-то нужно устранить. Полностью. Без остатка. Без тела.

Савелий был угрозой. Не потенциальной — активной. Он пришёл на эту территорию не с миром, а с желанием найти рычаг давления, слабость. Он увидел не человека, а инструмент в руках того мальчика, и решил, что этот инструмент можно сломать. Его ошибка была фундаментальной: он думал, что играет в политику. А игра уже давно перешла в физику. В физику исчезновения.

Чёрт. А ведь должно быть совестно.

Я убил человека. Не в бою, не в ответной атаке. Я убил его, как операцию: холодно, технично, без лишнего шума. И сейчас, сидя в этой комнате, я проверяю себя на наличие вины, страха, отвращения.

И натыкаюсь только на… удовлетворение. Чистое, почти механическое. Задача выполнена. Объект устранен. Риск минимизирован.

Это странно.

Не потому, что я стал монстром: монстры обычно эмоциональны, они любят кровь и страх. Я стал чем-то другим. Инструментом, который сам себя направляет. Система не подавила мои чувства — она их упразднила, как ненужные переменные в уравнении. Эмоции мешают точности. Мешают скорости принятия решения. Мешают этой абсолютной безжалостной логике, которая теперь управляет каждым движением.

Я взглянул на свою руку — ту, которая держала кинжал. Она была чистой. Ни пятен, ни следов. Как будто ничего и не произошло. Но произошло. И мир теперь немного другой: в нём нет Савелия Андреевича Громова. Его место заняла пустота, и эта пустота — моя территория.