Ей было холодно. Шерстяное платье, которое она нашла в башне, не могло защитить от коварного ветра, гуляющего в горах. Девушка украдкой потирала еще влажные ладони, пытаясь хоть немного согреться, а потом и вовсе начала на них дышать. Сейчас бы в Андракис, в пыльный лагерь, где всегда жарко.

Хасс молча стащил с себя темную рубаху, позаимствованную у стражника, и накинул ей на плечи.

— А ты…

Получив в ответ насмешливый взгляд, она смутилась. Кхассера не волновали такие мелочи, как прохладный горный ветер.

— Спасибо.

Поплотнее запахнув полы, Ким подняла воротник и украдкой принюхалась. Рубашка была уютной, теплой и пахла им… Неожиданно для самой себя, ей захотелось прикрыть глаза и потереться об нее щекой.

Чтобы сбить непонятный приступ нежности, Ким поднялась с валуна, прошлась пару раз туда и обратно, разминая затекшие мышцы и наконец обратилась к кхассеру:

— Долго нам тут торчать?

Этот утес угнетал ее своей серостью и неприступностью. Хотелось уже вниз, поближе к теплой земле, усыпанной задорными цветами мать-и-мачехи.

— Столько, сколько потребуется. Ждем. Пока отдыхай.

Чего именно они ждали, Хасс так и не объяснил. Поэтому немного постояв и возмущенно попыхтев, Ким ушла в самый дальний угол, нашла хорошее место между двух камней, и попробовала там улечься.

Было жестко и не удобно, вдобавок мучал голод, но ей все равно удалось ненадолго заснуть. Она даже сны видела. В них Мелена в ярости металась по главному замку Асоллы, а за ней со звонким тявканьем носились Бонита и Лили. Потом приснилась долина Изгнанников и родной монастырь Россы. Он был весь увит цветущими миар-танами, в которых спали воспитанницы. А может и не спали. Уж слишком бледны были их лица, а губы подернуты могильной синевой. Белоснежные лепестки льнули к их телам, гладили, а пульсирующие тычинки, не просто обволакивали со всех сторон…они скрывались внутри, под кожей и пульсировали в такт угасающим сердцам.

Среди остальных Ким нашла Манилу. От солнечной рыжей девочки ничего не осталось. Яркие волосы потускнели и превратились в серую паклю, ссохшаяся кожа облепила заостренные скулы, щеки впали, а тонкие руки безвольными плетями лежали вдоль тела и казались бледнее самих цветов. Она была словно кукла, вылепленная из воска, но из-под длинных неподвижных ресниц медленно катились крупные слезы.

— Манила! — Ника бросилась к ней, но сколько бы ни старалась, сколько бы не перебирала ногами, пытаясь приблизиться хоть на шаг — все равно оставалась на месте, — Манила очнись!

Ее крик тонул в густой, удушающей тишине. Здесь не было ни ветра, ни запаха, ни шелеста травы, ничего.