Я думала это будет сложно. Зная, что первые эпизоды либо здорово подготовили, либо качественно почистили, думала придется попотеть, вскрывая телефон настоящей Эльзы. Была уверена, что придется мучаться и отрабатывать номера из детализации ее звонков, искать дополнительные сим-карты, запрашивать камеры домофона. Ведь готовиться они умеют, и вряд ли бы стали в открытую ей звонить. Но это они. А не маковка Эльза. Достаточно было посмотреть кому она позвонила в панике, после того, как случайно со мной встретилась, а я забрала её посылку и сообщила, что вызову её на допрос. Тогда она очень испугалась. Когда я вбивала номер в приложение, позволяющее посмотреть как абонент записан в других телефонных книжках, даже не думала, что этот номер есть и у меня.
Эльза позвонила Лёхе. Оперу с приятным лицом и застенчивой улыбкой. Который удивляется моей супер способности спать в любом не предназначенном для этого месте. Лёхе, который первый взял в разработку Семёнова, и больше всех сокрушался, когда нам почти ничего не удалось на него собрать. Лёхе, который выехал на его труп, после звонка участкового. Лёхе, который близко дружит с Черненко. И который совершенно случайно участвовал в задержании Корнева. И наверняка будет участвовать в следственных экспериментах.
Глава 18
Сергей Корнев, 1998 год
— Пихай, да пихай, тебе говорю! — психует Нинка, пытаясь затолкать мою ногу в тесный уродливый валенок.
Еще не вышли, а я уже вспотел. Нинка замотала меня колючим отцовским шарфом в красную клетку с тонкой зеленой полосой, если встречу кого-то во дворе — засмеют. Боится, что надышусь холодным воздухом, а я только победил ангину. Задолбала ангина. Нинка говорит, что если заболею ещё раз — отчекрыжат гланды. Чтобы окончательно меня опозорить, она натягивает на меня свои варежки. Выгляжу как чучело, зато не задувает под рукава. Всё равно не перестану носить эту куртку, она крутая, оранжевая, дорогая, хоть и мала. На спине блестящая полоса, коротая вспыхивает металическим блеском от света фар, на груди — голова гуманоида. Досталась по наследству от Тихомировых с пятого этажа. Жалко они переехали, так, может быть перепало бы что-то ещё.
Выходим на улицу и я хапаю свежего кислорода. Он пробивается через запах влажной от моего дыхания шерсти и отцовского одеколона. Хорошо. А то пол вечера продышал гарью от сожженной на плите кастрюли. Мать поставила ужин и задремала, форточку я конечно открыл, но это не помогло, а Нинка, когда вернулась, ещё и наорала, что теперь я опять заболею.
По двору крадусь как шпион в свете фонаря. Под ногами трещит снег. Вообще-то погода сегодня теплая, хотелось бы погулять, но Нинка тянет меня к бабушке. Мы идем по аллее, народа — тьма, хочешь, не хочешь — обязательно встретишь кого-нибудь из знакомых. Как назло навстречу катит Федька Смоляков, с маманей. В одной руке несет большой пакет яблок и поменьше — мандаринов, второй — показывает на меня и ухахатывается. У! Гнида! Я бросаю ему колючий взгляд из-под синей шапки и плетусь дальше. Идти минут двадцать - тридцать, хотелось бы зайти в Зимний городок, на ёлку, но Нинка сегодня вся в делах, и вместо того, чтобы дать мне покататься, тащит меня в магазин. Денег сегодня вагон — четыреста рублей. Мы берем куриные ножки, майонез, шпроты, зеленый горошек, мандарины, длинный батон и шесть больших конфетин «Птичье молоко». Нинка хочет купить свежий помидор, но денег не остается. Нинка обаятельная, всё-таки выцыганивает у старого армянина одну штуку с мятым боком и зеленой попкой. Говорит, на бутерброды пойдет.