Высокий звук закрывает мой слух, но голос проклятого Терция все равно прорывался сквозь жужжание.

— Я же сказал, не сопротивляйтесь, князь, иначе мы совсем сломаем вас, — он говорил почти ласково. — Вы же знаете, каждый Ворон на счету.

Щит! Покров! Тьма! Бесполезно. Все, чем я защищался раньше не действует. Свет льется на мою тьму, чья-то рука отбрасывает покров и трескается мой щит. Нет! Нет! Нет!!! Я словно уменьшился в десятки раз, бессильно наблюдая за действиями великанов из темной щели в полу.

— Он ненавидит нас, — голос Ангула совсем рядом с моим ухом. — Давно. Добровольно никогда не подчинится, давно не подчинялся. Думал, как от нас избавиться, собирал сведения. О… А это уже интересно.

Я чувствую, как он роется в моей голове. Ненависть и страх сжимают грудь. Пошевелить бы рукой… Я бы мог одной рукой… Хотя бы ближайшего…

— Какой увлекательный объект… А ведь он виновен в раскрытии нашей тайны драконам, лорды, — сипло заключает Ангул.

Бессильно наблюдаю, как великан потрошит мою память, вспарывая ее словно подушку. Пух во все стороны. Он видит все. Страха во мне больше нет, только панический ужас. Все кончено. Мне конец… Сокрытое открыто.

— Не может быть! — запротестовал один из троих. — Я сам видел его память! Княгиня говорила. Она уже все знала, дракон уже ждал!

— Да, она знала… — Ангул не отрывал пальцев от моего виска. — А князь талантливо скрыл, что он намеренно ее спас еще до того… И после. Ты убрал Виргора, да, князь? А мы списали его, как одного из жертв мести Драконов. Вы были так уверены в нем, вы были так потрясены дочерью Скорпиона, а затем атакой, что проворонили предателя, позволив ему спокойно жить под собственным боком. Слепцы! Где были ваши глаза?

Они потрясенно молчат, и я чувствую волну ненависти от них такой силы, что каждую клеточку моего тела накрывает болью. Я бы кричал, но не могу. У меня больше нет рук, на их месте куски боли. Нет, ног… Я рухнул на колени, чувствуя, как выворачиваются, скручиваются ребра. Я не могу дышать.

— Не доводи до смерти, Гнесий, — голос Ворона сочится неприкрытой злобой. — Он должен жить. Мы будем делать ему больно часто. Многократно.

Кто-то схватил меня за волосы, заставив задрать голову. Я ничего не вижу.

— Жизнь может быть гораздо больнее смерти, — с ненавистью цедит голос мне в лицо, обдувая дыханием. Это Янт или Гнесий. — Пусть живет. Он будет оплодотворять столько женщин, сколько понадобится. Хотя бы так он вернет Воронам те жизни, что исчезли из-за его предательства.

Мне вернули дыхание, и я зашелся кашлем, рвано вдыхая воздух горящими легкими. Я понимаю, что надежды больше нет. В стремительно ускользающем сознании мелькнула беременная перемазанная краской Катя среди нарисованных облачков и птиц. Зря не обнял, не поцеловал на прощание. Никогда не знаешь, какой раз последний… Сосредоточившись из оставшихся утекающих сил, послал к ней последнюю мысль: