– Играйте, Матвей! Каждый чувствует приближение Самайна по-своему, и из года в год этот праздник приводит к нам новых людей. Простите, что мешала вам услышать Самайн. Зато теперь вас точно никто не оборвет.

Матвей, словно завороженный, потянулся за гитарой, но не нашел ее на прежнем месте. Мгновение спустя справа от него, на уровне живота, обнаружился зависший над землей гриф. Он едва коснулся его – теплый и податливый металл завибрировал, и струны наиграли первый аккорд. Как по команде в небо взмыли принесенные предметы. Музыкальные инструменты подхватили мелодию, на пюпитрах замахали светящимися крыльями нотные тетради, на держателях для холстов сами собой нарисовались полупрозрачные картины, фотоштативы осветили небо вспышками от несуществующих камер… Вокруг Машенькиной цветочной опоры обвился огненный плющ.

– Получилось! – восторженно прошептала она.

Матвей дрожащей рукой подтолкнул гитару вверх и тут же подставил обе руки – вдруг упадет? Но гитара плавно поднялась в небо и встроилась в светящийся хоровод.

– У меня тоже получилось!

– У нас – у нас получилось! – сказала Машенька, которая, точно успокоившись, перестала тараторить, и Матвей почувствовал, как она осторожно взяла его за руку.

– Это что же, я теперь колдун? – сказал Матвей, глядя в небо.

– Колдун, ведьмак, волшебник… – как сам решишь. Александра Сергеевна говорит, главное, что каждый из нас нашел то, что ему особенно нужно. – Ее пальцы плотнее сжали его ладонь. – Ты вот что искал?

– Я… Наверное, средство от осенней хандры.

– И нашел ведь?

Матвей мягко развернул Машеньку к себе, взял ее за плечи и посмотрел в глаза:

– Думаю, что нашел. Только у меня остался один вопрос: ты почему тогда от меня убежала?

– Понимаешь, – в ее зрачках заиграли огоньки, – некоторые девушки не могут переступить порога чужого дома без приглашения. Особенно если они ведьмы.

Матвей прижал к себе хохочущую Машеньку и почувствовал, как безмолвие и тоска последних лет начали испаряться, вплелись в мерцающий над их головами хоровод, которым ловко дирижировала помолодевшая Александра Сергеевна, да и рассыпались пылью. Кто-то положил в костер давно уже собранную и принесенную с собой картошку в фольге, кто-то протянул кружку с теплым чаем. Сами собой сложились в строфы и громко зазвучали недостающие слова, которые он так мучительно подбирал и все не решался сказать самому себе…

Добрый, верный вдруг с сердцем расстанется, бессердечный же солнцем мне станется, и от этого мир не развалится, а останется, слышишь, останется. Боль пройдет – все на свете рубцуется, у порога вновь кто-то разуется, и – поверь мне – все образуется. Даже ливень с окошком целуется. Кот мохнатый на сердце окажется, поскребется, да и уляжется; на прощанье ни слова не скажется, а конец пусть началом кажется.