Кроме кресла тут был один двуспальный матрац, накрытый пледом, стол, заваленный всякой хернёй, несколько полок, тоже заваленных всякой хернёй, и два шкафа. На дощатых стенах висели картины. На одной журавль, а на второй корабль на волнах. Короче хуйня какая-то, а не картины.

Старуха смотрела на нас непонимающе, старикан смотрел на неё с улыбкой, а капитан смотрел на меня осуждающе, видимо, потому что я без спросу развалился в кресле. Наконец, старикан обратился к старухе.

– Маруся, это ребята из Москвы. Сообразишь чайку им нашенского, на грибах, а?

– Из Москвы? – старуха с удивлением посмотрела сначала на капитана, а потом на меня. – Батюшки светы! Да мне плевать четыре раза откуда ты их приволок! Обормотов этих! Я тебе сколько раз говорила, баран ты трёхсотлетний, чтобы ты сапожищи свои у входа оставлял? Ты чего мне сюда грязи-то натаскал? Мне теперь опять со спиной больной на карачках тут ползать. А ты? – обратилась она ко мне, – Ты какого беса в кресло упал, чмо ты лохматое? В хлеву родился что ли? А ну вставай и сапоги за дверь, пока тебя этими сапогами по морде твоей наглой не отходила. Шмотки тоже снимай грязнющие! И друг твой этот, таджик бородатый, пусть тоже сапоги и шмотьё стягивает! Ишь мне, устроили тут! Погляди ж ты, с Москвы они… Гуси важные. А в Москве вас не учили как в дом входить в чужой? А ну выметайтесь за порог сейчас же! Ведро принесу – будете мыть всё! И ты, старый пёс, не ухмыляйся мне тут – будешь им тряпку выжимать! Ишь ты, Москвичи-куличи, понаехали – ни воспитания, ни совести. Да и какие вы москвичи-то? Рожи-то свои видели, «москвичи»? Да я таких «москвичей»…

Продолжая причитать, она вышла из сарая, отпихнув старика с прохода.

– Вы не обращайте внимания, – извиняющимся тоном заговорил старик. – Не стой ноги, должно быть, встала. Старая уже совсем – характер вздорный. Вы располагайтесь пока, а я чаю принесу.

Он развернулся и вышел из сарая. Через мгновение он снова появился в дверях:

– Только сапоги снимите всё-таки, а?

– Это не твоя ли бабуля? – спросил капитан, стягивая сапог, когда мы остались одни.

– Это схуяли ты так решил? – удивился я, тоже стягивая сапог.

– Хрен его знает. Появилось такое ощущение.

– Да пошёл ты на хуй со своими ощущениями….

Через минут десять, когда я уже почти заснул в кресле, пытаясь игнорировать капитана, который пытался убедить меня в том, что я должен вести себя в этом месте по-человечески, вернулся старик. В руках у него был круглый пластиковый поднос. На нём две металлические кружки и две металлические тарелки.