— Приду, — кивнул я. — Как не прийти, коли люди зовут. Пришлый кличут. — И я придержал курок большим пальцем, плавно опустил дуло вниз оружия не пряча.
— Опустили железо, — бросил Гвоздь своим. — Идем, дело еще не сделано, покуда ночь.
Они пятились в темноту меж вагонов, спиной не поворачиваясь.
Четвертый, молчун у буферов, задержался на миг. Мазнул по мне взглядом из-под шапки — я и глаз-то не разобрал, одно пятно тени. И первым нырнул под сцепку, когда фигуры уже слились с чернотой у соседней рампы, оттуда долетел голос вожака — спокойный, будничный, страшнее всякой угрозы:
— А мальца, что под вагоном лазал, в другой раз дома оставь. Совсем малой, жалко, если что.
Шаги стихли за составом. Через полминуты на соседнем пути глухо крякнула сорванная фомкой пломба.
Я медленно выдохнул и убрал «Смит» в кобуру. Рубаха на спине промокла насквозь, и тут же по мокрому прошел мороз до самых костей.
Яська крутанулся на месте и зашипел на Упыря, путаясь в рукавах:
— А ты куда смотлел, Упыль⁈ Все глаза плоглядел? Они з нам с Сеней сють на баску не сели!
— С той стороны зашли, — буркнул Упырь и кивнул на хвост состава. — Из-за вагона. Не видать было.
«Верно, — прикинул я. — За составом. Глянули, а там Сивый с ведром по белому снегу взад-вперед, и вышли к нам. Упырю нипочем не углядеть».
— Моя промашка, — отрезал я, подхватывая последнее ведро и мешок с инструментом. — Все, хорош. Уходим.
Через лаз выбрались за забор и, передав ведро, которое Васян в два счета опрокинул в пузатую флягу, забил пробку и присыпал сверху снегом.
Впряглись в лямки и потянули санки прочь от ковша, в темноту.
Груз сразу придавил. Полозья, что налегке шли как по маслу, теперь резали укатанный снег с натугой, оттягивая плечи. Лямка впилась в ключицу через тулуп. Я налег грудью, уперся ногами — санки нехотя стронулись и поползли.
Васян пер свои как бык, только пар валил из ноздрей. Сивый рядом не отставал. Мороз к полночи придавил еще больше. При каждом вздохе внутри что-то слипалось и драло горло. Ресницы смерзались. Снег под полозьями не скрипел, а визжал на всю улицу. И визг этот казался мне громче колокола. А город жил своей ночной жизнью, и до нас ему дела не было.
На углу у Знаменской топтался городовой — воротник поднят, руки за спину, сам притопывает, греется. Мазнул по нашим обледенелым бадьям взглядом и отвернулся.
Мимо, обдав нас снежной пылью из-под копыт, пролетели парные сани. Рысак в яблоках, бубенцы, медвежья полость. Барин в бобрах да дама под вуалью, румяные, хмельные — не иначе из театра аль с бала катят домой.