Я не просто сочинял, а мешал правду с ложью, пусть разбирают, где что. Так мы за речкой дувалы чистили: по двое, спиной к спине, пальцами вместо слов.
— Архангелы, — сказал Бельмо.
— Голубые мундиры, — глухо отозвался Кондрат.
— Может, и так, — кивнул я. — А может, военные. Насмотрелся.
— Ишь ты. — Бельмо склонил голову набок, по-птичьи. — А не больно ли складно выходит, малый? Один ты их, таких, и видал?
Я пожал плечами.
— Они, дядя, объявлений в газетах не дают.
Бельмо хмыкнул, но глаза — единственного — от меня не отвел.
Фома дал помолчать, покатал мякиш. А потом сказал тихо, будто про погоду:
— А Доброму ты сказывал: Козырь тех же людей огорчил, что и Хват. — Мякиш замер. — Почем знаешь?
Во рту разом пересохло, и треух в ладонях стал мокрым.
Мою секундную заминку заметили все, я же оскалился.
— Доброму я приврал маленько, — сказал я, продолжая скалиться. — Для весу.
Гвоздь торжествующе крякнул.
— В Москве я был, по своим делам. На Хитровку заглянул. Двоих там приметил — от Хватова дома шли, на взводе. Один другому: «Чисто». По голосу я их и признал, а что Хвата положили, уж после услыхал. Сложил одно к одному.
— По голосу! — Бельмо хлопнул себя по колену. — Ты, малый, часом не в певчих служил?
За столом заржали, Гвоздь громче всех.
— Лжа, — уронил Кондрат и перебрал лестовку.
Я поглядел на Бельмо — долго, как на блаженного на паперти, — и пожал плечами.
— Я свое слово сказал. — И перестал мять треух.
Смех оборвался.
— Под лед его, Фома, — сказал Гвоздь в тишине. — И вся недолга.
Никто ему не ответил, и никто не возразил.
Глава 4
Глава 4
Стало слышно, как в печи осело полено.
Я сжал зубы и постарался выглядеть безучастным.
Фома сначала какое-то время катал мякиш, а потом отвернулся. Словно меня уже не было, я пустое место. Повел глазами на бородача и спросил, как про погоду:
— Калачи-то в Литовский когда понесут? Прохор там к Рождеству ждет.
Кондрат отставил кружку.
— В Сочельник, с утра. Бабы напекут, и в один — весточку, в другой — синенькую, как водится.
— Кто понесет? — пожевал губы Фома.
— А некому. — Кондрат перебрал лестовку. — Нам туда самим соваться, что в петлю. Гвоздя разве снарядить.
— Я тебе что, разносчик? — дернулся Гвоздь.
Фома на него и не глянул.
— Матрену пошли, — сказал он. — Вид у ней чистый. Бабе с корзиной у тюремных ворот в рот не заглядывают.
— Матрену так Матрену, — кивнул Кондрат.
«Вот и все, — толкнулось в голове. — Списали. Меня уже нет, вот и не спешат. Куда торопиться с тем, кого весной выловят».
Внутри стало пусто.
— Савелий-то не дотянет, — сказал Бельмо и кивнул на дверь, туда, где за войлоком кашляли. — Нутряной у него кашель. К Рождеству, может, и отойдет.