Потом снова чавкало под ногами и капало за шиворот. Я шел и перебирал в уме встречу.
Кондрату лишь бы по-божески. Бельмо лишь бы позубоскалить. Лось сделает, что Фома велит, а молчун скажет, что видел, — ни словом больше. А остальным, что за столом, что на нарах, до меня и дела нет. Пока не мешаю.
«За стол не позвали, — подумал я. — Но и под лед не спустили. Просветили, как яйцо на свечку, да и положили обратно в лукошко».
Назад дорога оказалась короче.
Через прореху в решетке мы выбрались тем же манером, боком.
Мороз ударил, и я, хватанув воздуха, закашлялся. Полынья у гранита все так же парила, и я обошел ее стороной.
Под пролетом, в темноте, Кот наконец спросил:
— Ну как, Сеня?
— Будем жить. — Я поглядел вверх, на настил, где горел одинокий фонарь. — Рождество скоро.
«Рождество, — подумал я. — И правда, считай, заново родились. Уж который раз-то?»
— Пойдем, Кот.
Интерлюдия
В горнице пахло ламповым керосином, квашеной капустой и канавой — здесь ей пахло все.
Бельмо поглядел на лужу и хмыкнул.
— Пришел, будто в гости.
— А дружок его, что я за дверью придержал, с железом, поди, как и он сам, — прогудел Лось.
Гвоздь хлопнул шапкой по колену.
— И ты его отпустил? Он Козыря положил, Фома, вот те крест. И меня при людях…
— Тебя при людях он не положил, — сказал Фома. — Хоть и мог.
Гвоздь открыл рот и закрыл.
— Советницын он, — вставил Бельмо. — Добрый сказывал. Тронь такого — весь Литейный подымится. Оно нам надо?
— Хитрость в нем есть, — сказал Кондрат, глядя в кружку. — А жадности нет. Двадцать рублей босоте отвалил сам — и легко.
— Вот и поглядим, сколько отвалит еще, — сказал Фома.
Гвоздь вскочил.
— Да я его, щенка…
Лось поднялся следом, выдернул у Гвоздя из руки шапку и нахлобучил ему на голову — по самые брови.
— Ступай, Гвоздь, — сказал Фома. — Тупик твой — вот в тупике и сиди.
Гвоздь постоял, сопя в нахлобученную шапку, и вышел, шарахнув дверью так, что качнулась лампада.
Фома покатал мякиш и повернулся в угол.
— Пригляди за малым. Где живет, чем кормится, кто за ним стоит.
Молчун кивнул из-под шапки.
* * *
Ваньку брать не стали: от нас разило канавой так, что ни один извозчик не посадил бы. Поднялись по ступеням на другом берегу и пошли Кокушкиным переулком на Садовую, мимо Сенной — до Апрашки и «Трех кабанов» тут было с версту.
Сенная к ночи притихла. Обжорный ряд закрывался, торговки сворачивали лотки, у костров грелись последние извозчики. Пахло горелым салом, конским навозом, и после стока все это казалось мне чуть ли не цветочными духами.
У Спаса на Сенной городовой в башлыке шагнул было к нам, потянул носом — и передумал. Отвернулся, будто мы ему примерещились, и принялся притопывать с удвоенным усердием.