Я и поднял крышку и показал всем: на вишневом бархате лежали часы, золотые, — а потом протянул Владимиру Феофилактовичу.
Директор взял их и долго не мог отщелкнуть крышку — пальцы не слушались.
— А ведь и мне… — начал он и замолчал. — Помилуйте, господа… Никто и никогда…
Зал гудел, младшие тянули шеи, кто-то из старших свистнул в два пальца и тут же получил от Ипатыча ложкой по лбу.
— Золотые? — Дорошевич поднял бровь.
— Скинулись, — сказал я. — Всем приютом и попечительница.
Дорошевич поглядел на Анну Францевну. Та поглядела на меня. Взгляд у нее был пристальный.
— Скинулись, — повторил Иона. — Ну да. С Анной Францевной оно сподручнее.
— И еще, господа. — Я покосился на главный стол.
Гул опять стих — теперь быстрее.
— Анна Францевна. Без вас приют бы не выстоял — ни тогда, ни теперь. Учителя, машинки, дрова, апельсин в каждом кульке — за всем этим вы. И за нами тоже. — Я поклонился. — С Рождеством Христовым вас. От всех нас.
Директор захлопал первым, так и не выпустив часов из кулака. За ним Федор Пантелеич. Маннергейм поднялся и хлопал стоя.
А потом захлопал весь зал.
Анна Францевна сидела прямо и глядела перед собой, а потом поднялась и, обойдя стол, подошла ко мне. Наклонилась к уху, чтобы никто больше не услышал.
— Подлиза, — сказала она. — И враль.
Помолчала.
— С Рождеством, бесенок.
Глава 9
Глава 9
— Сапог с полозом, — сказал Дорошевич, едва Анна Францевна вернулась на место. — Намертво. Знаете, юноша, что это такое?
— Так коньки же, — не понял я.
— Привилегия это. — Он поднял палец. — Патентуйте, пока немцы не прознали. А то через год увидите в английском магазине — с клеймом и втрое дороже.
«Привилегия, — задумался я. — А ведь действительно, подать да потом продать — и вот у меня есть официально деньги, так сказать, отмыл часть финансов, и ни у кого не возникнет вопросов, откуда у меня деньги».
— «Волки с дарами», — сказал Дорошевич, глядя в потолок. — Нет, публика не поймет.
Он задумчиво покрутил карандаш в руках.
— «Рождество у Шаховского». Скучно, так и в ведомостях напишут. — Поморщился. — «Сироты, что кормят себя сами»… Длинно.
Дорошевич понизил голос:
— А знаете, юноша, что меня смущает? Ни одного пьяного нет, и никого на горохе в углу. Ложкой по лбу — и то один за весь вечер. — Он прищурился. — Так не бывает.
— А вы у Ипатыча спросите, — хмыкнул я.
Ипатыч за столом услыхал свое имя и обернулся с ложкой наготове.
— Чего меня?
— Господин газетчик говорит, скучно у нас. Не дерется никто.
Ипатыч поглядел на Дорошевича, потом на свою ложку.
— Так праздник же, — сказал он рассудительно. — Завтра и подерутся.