Варя стояла красная и сжала кулаки, не зная, как реагировать.
Я снял крышку и отвернул папиросную бумагу. Кукла лежала в синем шелке, с синими бантами в локонах, и глаза у нее были закрыты.
Варя приняла ее обеими руками, бережно, будто боялась. Провела пальцем по шелку, по оборке, по крохотным пуговкам и поправила локон. Потом закрыла глаза и прижала куклу к себе.
В зале стало тихо. Варя открыла глаза, в них стояли слезы. Она кивнула мне и пошла к столу, ноги у нее заплетались.
Костя вскочил, едва не опрокинув кружку, и придержал. Варя села, не выпуская куклы, и так и сидела, прижавшись щекой к синему шелку.
В ящике оставалась последняя коробка.
Даша сидела бледная, с осоловевшими глазами.
— Даша, — позвал я.
Она не двинулась.
— Когда в приюте есть было нечего, — сказал я, — она первая вызвалась и сама встала к котлу. Никто не просил, никто не платил.
Девчата неловко захлопали, а за ними и весь зал.
— Скажешь тоже, — буркнула Даша и, поднявшись, медленно пошла ко мне.
Я снял крышку с коробки, кукла лежала в белом кружеве, как невеста. Локоны светлые, щеки румяные, а в ушах — сережки с булавочную головку.
У Даши руки были красные, в цыпках от горячей воды, и она, видно, сама это заметила и спрятала их за спину.
— Бери, — сказал я.
Она помялась и взяла, аккуратно, бережно. Тронула сережку кончиком пальца. Потом поправила кукле подол, хотя он и так лежал ровно. Потом еще раз.
У окна кто-то загоготал, и Васян, не оборачиваясь, показал ему кулак.
Даша подняла на меня глаза.
«Ох, девка, — подумал я. — Не смотри так».
— Ну вас, — сказала она тихо и, развернувшись, убежала за стол, где ее тут же окружили девчата.
Дорошевич перегнулся через стол.
— Ваши, юноша? Или опять попечители?
— Наши, — буркнул я и недовольно покосился на него.
— Транжира, — сказала Анна Францевна. — Но со вкусом.
Я не заметил, как подошла ко мне Варя и тронула за рукав. В одной руке у нее была кукла, в другой — шкатулка.
— Владимир Феофилактович, — произнес я, принимая шкатулку.
Директор поднял голову, и зал притих.
— Летом у приюта был не самое простое время, — грустно произнес я, на моих словах Анна Францевна напряглась. — Многие ушли, а вы остались. Простым учителем, без жалованья, при больной жене. Сами впроголодь жили, а последнее несли сюда.
— Помилуйте, голубчик, да к чему же… — Директор замахал руками.
— Приют вы взяли на себя, на свой страх, — продолжал я. — И за каждого из нас стояли. На крыльцо против шпаны выходили, перед генералом не согнулись. Ни одного не отдали.
Жена директора взяла его под локоть.
— Это вам, — сказал я. — От всех воспитанников и от Анны Францевны.