— Подлить, дедушка?

— Подлей, голубчик, подлей. — Голос у старика был мягкий, домашний. — Хорош у тебя чай. Не то что у Кошкина через улицу — тот, прости Господи, веник заваривает. А вода-то у тебя своя аль водовозная?

— Водовоз таскает, кто ж еще, — расплылся Митрич. — Фрол с Фонтанки.

— Водовоз, — покивал старик. — Тяжкое дело, голубчик.

По спине у меня прошел холодок, я поднялся, подошел к занавеске и мазнул по старику взглядом.

Армяк рваный, онучи, борода сивая, нечесаная. Богомолец, каких на Сенной по сотне на день.

А руки он держал на блюдце, растопырив пальцы, как извозчик. Грязные, в цыпках, а вот ногти ровные и обрезанные.

'Грязь-то втертая, — понял я. — Сверху, а ногти ухоженные, не отросшие, которыми чесаться удобно.

Старик поднял на меня глаза — светлые, внимательные, ничуть не стариковские — и улыбнулся в бороду.

— Твои, голубчик? — спросил он Митрича, не сводя с меня глаз.

— Свои, — отмахнулся Митрич. — Приютские, помогают тут мне.

— Хорошие ребятки, — ласково сказал старик. — Шустрые.

«Не тот ты, дед, за кого себя выдаешь, — подумал я. — Ох не тот».

Глава 5

Глава 5

Глава 5

Старик отвел глаза первым.

Подул на блюдце, отхлебнул и снова стал богомольцем — сутулым, сонным, каких на Сенной по сотне на день.

Я отпустил занавеску.

— Сень? — шепнул за спиной Кот.

Я приложил палец к губам: за занавеской звякало блюдце, Митрич бубнил что-то про Кошкина, а старик поддакивал.

— Митрич! — позвал я погромче, будто между делом. — Чего еще сделать-то надо?

Митрич нырнул обратно, вытирая руки полотенцем.

— Ты о чем?

— Тише. — Я придвинулся к нему вплотную. — Дед этот давно ходит?

— Со вчерашнего. — Митрич тоже понизил голос и оглянулся на занавеску. — Богомолец, в Лавру на праздник идет с Твери. Тихий, чай любит. А чего?

— Ничего, — помотал я головой и прямо смотрел Митричу в глаза.

Он тут же напрягся, понимая, что что-то не так.

— Да ты что, Сеня? Из-за деда?

— Из-за деда, — сказал я и глаз не отвел. — Казачок он засланный.

— Какой еще казачок? — Митрич покосился на занавеску, и полотенце в его руках скрутилось жгутом. — Богомолец же. В Лавру идет…

— Подсыл, говорю. Чей — не знаю, а только не богомолец он. — Я взял его за рукав и подтянул поближе. — Пусть себе в Лавру идет. А при нем ни слова ни про приют, ни про нас.

Митрич открыл рот, закрыл и кивнул.

Я отдернул занавеску и вышел первым, на ходу натягивая треух. Кот — следом, руки в рукава.

— Так мы после Рождества зайдем, дядя Митрич, — сказал я погромче. — Дров наколем. Али еще какая работа сыщется.

— Заходите, ребятки, заходите. — Митрич вышел за нами, утирая руки полотенцем, и голос у него почти не дрогнул. — Работа завсегда найдется. И щи, и гривенник.