У печки, на лавке, сидел старик в рваном армяке, по виду богомолец, и пил чай с блюдца. Митрич стоял рядом, с полотенцем на плече, и они о чем-то толковали вполголоса.
Митрич увидел нас и замер, потом потянул носом и скривился.
— Живые, — сказал он. — Только воняете, будто вас уже баграми у Крюкова достали.
— Не дождешься, — сказал я.
Митрич перекрестился, бросил полотенце на стойку и мотнул бородой на кабинет.
И я двинулся в кабинет, а Кот за мной.
За занавеской было тихо и тесно: стол, две лавки, на стене лампа под жестяным абажуром. Митрич сел, хрустнув коленями, и уставился на меня так, будто пересчитывал, все ли руки-ноги на месте.
— Ну?
— Заглядывать велели.
Митрич долго глядел на меня, потом вздохнул.
— Заглядывать, значит, — повторил он. — С гостинцами поди.
Я кивнул.
— Грачик! — крикнул Митрич за занавеску. — Чаю и книгу свою неси.
Грачик явился с подносом и гроссбухом под мышкой. Чернильное пятно на переносице, карандаш за ухом. Поставил кружки — ручкой вправо, как всегда, — и кашлянул в кулак. Кашель у него с осени не проходил — свинец, будь он неладен.
— Ефим, — сказал я. — Сколько мы с открытия наработали? Все как есть.
Грачик раскрыл гроссбух. Ему и заглядывать было не надо, все цифры он носил в голове, но перепроверил для порядка.
— С открытия — двести семнадцать рублей сорок копеек. Закуп — восемьдесят семь восемьдесят. Жалованье — тридцать один. Дрова, свечи, керосин — девять с полтиной. Околоточному — пять. Крикунам — рубль восемьдесят. Чаю даром извозчикам — два тридцать. Заработали, значит, восемьдесят рублей ровно. Пополам, как уговаривались: сорок — Дмитрию Дмитриевичу, сорок — наши.
И снова закашлялся.
«Сорок, — отметил я. — Ровно столько я нынче под Канаву и снес. Вот тебе и вся прибыль».
Я обхватил кружку ладонями. Чай был горячий, крепкий, а внутри все равно мороз.
Кот считал что-то на пальцах и хмурился.
— Митрич, — сказал я. — На Рождество зажарь трех поросят и гусей дюжину, да к обеду — в приют.
Митрич поперхнулся чаем.
— Сеня, ты в уме? В Сочельник гусь на Сенной дорого, а поросят к обеду и вовсе разберут, одни пятачки на прилавке останутся.
Кот хмыкнул.
— Это за какие ж заслуги?
— Отмечать будем, да и приют пусть радуется с нами, — сказал я. — Яська вон поросенка просил.
«Да и газетчики на елку придут, — прикинул я про себя. — Пусть пишут, как у Шаховского сироты поросятину едят с гусями. Анне Францевне такое по сердцу придется».
Митрич поскреб бороду, поворчал для порядка, а потом махнул рукой.
— Ладно. С утра на Сенную схожу и сам выберу.
Из кабинета Митрич вышел первым — и сразу к печке, где все так же сидел над блюдцем давешний старик.