— Как помещение будет, так и приведу, — сказал я. — Тут ему и сесть негде.
Старик оглядел подвал: верстак, печь, ширму.
— И то правда, — вздохнул он.
Из-за ширмы вышла Мари с подносом. Платок лежал у нее на плечах, а волосы она успела переколоть.
Паланто поглядел на платок, потом на меня и покачал головой. Уши у меня загорелись.
— Спасибо за платок, — сказала Мари подносу.
На подносе рядом с чашками лежал яблочный пирог. Уходить не хотелось.
— Одну чашку, Мари, — сказал я.
Она просияла и принялась разливать. Мне налила первому, до краев, и подвинула пирог. Деду достался тот же чай.
— Чай, — сказал Паланто своей чашке и покосился на железный шкаф. — Опять чай.
— Пейте, дедушка, — велела Мари.
Пирог был еще теплый. Я съел кусок в три приема, запил, обжигаясь, и поднялся.
— Уже? — Мари так и стояла с чайником.
— Увы, Мари, а пирог хорош, — похвалил я.
Она вспыхнула до самого платка и ничего не ответила.
Старик сам подал мне замшевый сверток и проводил до двери.
Интерлюдия
В горнице у Фомы пахло все тем же: ламповым керосином, квашеной капустой и канавой.
Бельмо притворил за собой дверь, обитую войлоком, и к столу сел не сразу.
— От «Якоря» половой прибегал, — сказал он. — Грека кончили. За Нарвской, в его же дому, и восьмерых с ним.
Лось у двери поднял голову. Кондрат отставил свою кружку.
— «Якорь» нынче перевернули, — продолжал Бельмо. — Хозяина прижали, он им какого-то поляка и сдал.
— Какого поляка? — спросил Фома.
— А пес его знает. Ходил, мол, Грека спрашивал.
Фома отщипнул от краюхи мякиш и стал катать.
— А за Нарвской что слыхать?
— Чудное слыхать. — Бельмо наконец сел. — Товара там немало и ничего не тронуто.
— Странно, — прогудел Лось.
— Чисто сработано, — кивнул Бельмо.
Посвистывал самовар, под Николой ровно горела лампадка.
Фома долго молчал. Потом заговорил тихо, ни на кого не глядя:
— Покумекать надо, кому Грек так дорожку перешел.
Он положил катыш на стол.
— Козырь.
Отщипнул еще, скатал и положил рядом.
— Хват.
Третий лег к первым двум.
— Грек.
Три катыша лежали на столе рядком. Бельмо глянул на них и отвернулся.
Фома повернулся в угол, к чурбаку у печи.
— Малого позовешь. После праздника. Пускай еще раз расскажет, с самого начала.
Глава 15
Интерлюдия
В задней комнате чайной у Фомича пахло чаем и горячими баранками. Окошко выходило во двор, на поленницу, и лампа тут горела даже днем.
Добрый сидел во главе стола, в чистой косоворотке, с полотенцем на колене, и пил чай с блюдца. Перед ним стояли пузатый чайник и связка баранок. По правую руку бородатый Ерема колол щипцами сахар и складывал куски горкой. Двое молодых на лавке у стены шлепали засаленными картами.