Ерема не ответил.
Добрый поставил блюдце, вытер губы полотенцем и сложил его на столе.
— Я тебе в «Мышеловке» что говорил?
— Что советницын он… — Лохматый попятился и уперся спиной в косяк. — Что Пришлый…
— И что второй раз не скажу.
Добрый встал и пошел вокруг стола. Молодые подобрали ноги. Ерема, не дожидаясь, сдвинул блюдце и сахар к стене.
Ударил Добрый под дых, коротко, без замаха. Лохматый сложился пополам и сел бы, но Добрый взял его за космы, довел до стола и приложил лицом о столешницу. Подпрыгнули баранки. Он приложил еще раз и еще, без злобы и без спешки. На третий раз у лохматого подломились ноги.
Добрый разжал пальцы, дал ему сползти на пол и дважды пнул сапогом в бок. Лохматый закрыл голову руками и завыл в половицы.
В дверь сунулся половой с чайником, посмотрел и притворил ее. За стеной все так же звякали стаканы.
Добрый вернулся на место, оглядел косоворотку, нашел на рукаве красное пятнышко и поскреб ногтем. Молодой, не дожидаясь слова, подтер столешницу рукавом.
— А теперь про должок, — сказал Добрый тем же негромким голосом. — Должок за Пришлым был. Мальцов я ему отдал добром, и он это помнил. Я тот должок берег, мало ли какая нужда.
Он придвинул блюдце и налил из чайника.
— А он им за тебя расплатился, за твою дурную башку. Стало быть, должок теперь на тебе.
Лохматый приподнялся на локте, из носа у него текло на половик.
— Сколько ж это? — прогундосил он.
— А сколько проживешь. — Добрый подул на чай. — Был ты в артели жиганом, а стал алешкой. Сапоги чистить будешь, за водкой бегать, на стреме мерзнуть. Скажу «тых» — онемеешь. Скажу лаять — залаешь. И так по гроб жизни.
Он отпил и кивнул на дверь.
— За стол я тебя сажал, я и ссадил. Место твое теперь там.
Лохматый утерся рукавом, отполз к двери и сел на пол у кадушки.
— А с Рябым как же? — спросил Ерема, не поднимая глаз.
— А никак. Слыхал: при нем. — Добрый втянул чай и поставил блюдце. — Рябого не трогать. Покуда.
Ерема кивнул и взялся за щипцы. Хрустнул сахар.
* * *
За спиной лязгнул засов, и я поднялся по выбитым ступеням на Разъезжую.
Ваньку я брать не стал: до приюта было четверть часа ходу. Сунул замшевый сверток под мышку и зашагал.
У Ямского рынка возы стояли в два ряда, пахло сеном и навозом. Мальчишки катили с ледяной горки на рогожах.
Калитка приюта была отворена: Ипатыч сыпал из совка золу на тропку. Вопроса он дожидаться не стал.
— Приносили. Лакей, нос кверху, я Коту отдал.
— Спасибо Ипатьич, — кивнул я. А наши где?
— На канале, где ж им быть. — Он сыпанул золой мне под самые сапоги. — И лопаты мои там.