— Нашел? — с интересом спросил я.

— Не нашел. А осенью кусок из того дневника возьми, да и выйди в журнале. Напечатал профессор один. Бисмарк его под арест, за измену, три месяца продержал. А на днях суд взял, да и выпустил: умысла, говорят, нет. — Она поджала губы. — Бисмарк в бешенстве, а за матерью теперь, сказывают, глаз да глаз. Родная мать под надзором у сына. Вот тебе и Европа.

Я кивал, поддакивал и пил чай.

— Ну, ступай. — Анна Францевна отставила чашку. — Опаздывать неприлично. Степан отвезет, и гостинец Ольге Никитичне от меня захватите.

В передней Степан подал пальто и взял со стола коробку, перевязанную бечевкой.

У подъезда ждал возок. Кучер на козлах подобрал вожжи. Я залез внутрь, Степан устроился напротив, с коробкой на коленях, и подоткнул мне под ноги полость.

— Трогай, — сказал он в окошко.

Возок качнулся и покатил по Литейному.

Глава 12

Глава 12

Глава 12

Степан держал коробку на коленях обеими руками, как ребенка.

— Ольге Никитичне в руки, Арсений свет-Иваныч, — произнес он ровно. — Барыня велели с поклоном.

— Помню, — только и кивнул я.

За окошком плыли фонари Литейного, потом возок свернул, и фонари пошли реже. Степан молчал всю дорогу и только придерживал коробку на поворотах. Доехали быстро: возок встал у знакомого подъезда, швейцар в ливрее распахнул дверь парадного, а дворник с лопатой поклонился от сугроба.

Степан вылез первым и подал мне коробку.

— Велено отвезти, — сказал он негромко. — А обратно как прикажете?

— Сам доберусь, — сказал я и перехватил коробку поудобнее. — К Анне Францевне зайду на днях.

Степан поклонился, полез обратно в возок, и кучер тронул. Я поднялся по ступеням, и швейцар затворил за мной дверь.

В передней горели все лампы разом, и после полутемного возка свет резанул по глазам. Пахло хвоей. Воротничок с мороза задубел и теперь упирался в кадык при каждом повороте головы.

Лакей принял пальто и шапку, и я одернул сюртук. Из гостиной уже плыла Ольга Никитична — в вишневом платье, круглая и сияющая.

— Арсений Иванович! Голубчик! А мы ждем, ждем! — начала она ворковать.

— С праздником, Ольга Никитична, от Анны Францевны, с поклоном, — сказал я и подал коробку.

— Ах, голубушка она моя. — Ольга Никитична прижала коробку к груди, тут же, не глянув, сунула лакею и вцепилась мне в рукав. — Идемте, идемте. Наши московские родственники приехали, сейчас и познакомитесь. — И она меня повела.

Гостиная была та же: дуб, фортепиано, литографии в простенке, — только в углу у изразцовой печи стояла елка до потолка, и под ней горкой лежали свертки.

Тетка Пелагея Аркадьевна в том же чепце вязала на диване и на меня только глянула поверх спиц.