На чердаке быстро улеглись.

Уснул я не сразу. Лежал, слушал, как храпит Васян и посапывает Яська, и смотрел в темноту.

Утро вышло донельзя обычным: ведро, кухня, служба у Ионы. Гусевы стояли на службе втроем, тесно, рядком. У Прошки глаза опухли в щелки, Федька не поднимал головы. Время до полудня пролетело незаметно.

Потом переоделся в барское и перед уходом заглянул в лазарет. Шмыга лежал, укрытый до подбородка, и на скулах у него горел нехороший румянец. Коньки стояли на табурете у изголовья — с кирпичом Яськи.

— На лед пошли? — спросил он, глядя мимо меня, в окно, откуда несся гвалт.

— Пошли.

— А я… — Он не договорил и отвернулся к стене.

— Лежи, — сказал я. — Скоро и ты пойдешь.

Шмыга вздохнул и натянул одеяло повыше, а я вышел в коридор.

Народ с гвалтом вывалила за калитку — коньки на шнурках через плечо, Яська впереди всех, орет что-то Васяну.

Я дождался, пока калитка хлопнет, и пошел к пивной за ванькой. Извозчик там стоял один — старик в армяке, при лошаденке, заиндевевшей до самых ушей. Сторговались быстро, я забрался в сани, и мы тронулись.

По Лиговке тянулись праздничные сани с бубенцами, у церкви толпился народ: третий день Рождества, по гостям ездили с самого утра. На Литейном старик осадил лошадь у знакомого подъезда. Я расплатился и поднялся на крыльцо.

Степан отворил дверь, принял пальто, оглядел мой сюртук и одобрительно кивнул.

В малой гостиной было светло и тепло. Гудел самовар, пахло чаем и сдобой, и ни звука с улицы — только часы на камине.

Анна Францевна сидела у самовара и была в отличном настроении: письма лежали стопкой нераспечатанные, а она на них и не глядела.

— Садись. — Она кивнула на кресло, и Степан поставил передо мной чашку. — У Шуваловых вчера была.

— И как? — Я сел, и ворот тут же врезался в шею.

— Петр Андреевич совсем плох. — Анна Францевна поправила шаль. — Помнишь его у камина? Нынче и того не смог, к гостям не вышел. Граф Павел весь вечер был сам не свой, то и дело к брату уходил.

Я вспомнил старого графа: серое, отекшее лицо, дыхание с присвистом.

— Доктора от него, говорят, не выходят. — Она чуть усмехнулась. — Вся страна от его имени вздрагивала, а теперь и до камина не дойдет.

Она отпила и поставила чашку.

— А граф Павел про Берлин рассказывал. — Анна Францевна понизила голос, хотя в гостиной, кроме нас, никого не было. — Молодой кайзер с матерью не ладит. Она англичанка, дочь королевы Виктории, а покойный муж ее, говорят, был человек мягкий, Бисмарку не по нраву.

Я пригубил чай.

— Отец еще остыть не успел, а он велел дворец оцепить солдатами и перерыть все бумаги. Боялся, что отцовы дневники к англичанам уплывут.