— Плох, — прогудел Лось.
— Схоронить без бумаги некуда, — также буднично продолжил Бельмо. — Под лед, по-тихому. Как Митяя по осени.
— Без попа грех, — сказал Кондрат.
— Попа ему! Нам, Кондрат, один поп — канава. Она и отпоет, и проводит.
Кондрат поджал губы и перекрестился двумя перстами.
«Под лед, — отметил я. — У них что казнить, что хоронить — одна дорога. По одному льду, без разбору».
И тут до меня дошло и отпустило, даже смешно стало — про себя, конечно.
Когда собираются кончать — не болтают. Когда собираются кончать — делают. Был бы я списан, Лось уже стоял бы у меня за спиной, а не сидел у двери, сложив лапищи на коленях. А эти болтают, при мне. Про калачи да про похороны, ничего серьезного. И каждый нет-нет да и зыркнет. Бельмо — единственным глазом через стол. Кондрат — поверх кружки. Молчун — из-под шапки, и не понять куда.
«Проверка на вшивость. Стою, а меня взвешивают. Упаду ли в ноги, заскулю ли? Первым ли рот раскрою».
Знакомый приемчик. Я сам так людей мариновал: посади в угол, не гляди на него, говори о своем. Через полчаса человек сам себя накрутит так, что и делать ничего не надо.
И я стоял, молча и безучастно.
— Савелий со мной уходил, — сказал вдруг Фома задумчиво и покатал мякиш. — Вдвоем ушли: я и он.
Бельмо закатил глаз.
— Опять про бочку.
— До Байкала дошли, а лодок нету, плот не из чего собирать. — Фома и ухом не повел. — Сыскали у рыбаков бочки. Двое суток нас баргузином носило. Волной било так, что нутро наружу, — на меня он так и не глянул, да и не надо было.
Гвоздь заерзал на лавке.
— Фома, а с этим-то…
Фома катнул мякиш пальцем, и Гвоздь умолк.
Сколько я так простоял, не знаю. Лужа под сапогами расползлась до самой лавки. В ногах гудело, спина затекла, а я стоял и глядел.
Наконец он поднял на меня выцветшие глаза и, помолчав, заговорил:
— Складно сказываешь, малый. Шибко складно.
Он опять взял мякиш со стола и показал мне — шарик вышел гладкий, катаный, будто бусина.
— Ты заглядывай сюда. Радуй старика своими побасенками.
«Побасенки, значит, — понял я. — Козырь сюда хаживал. Теперь, выходит, мой черед».
— Загляну, — сказал я.
— Ступай, — кинул он мне.
Я кивнул Фоме, потом столу. Треух натянул уже за порогом. В спину мне глядели, и я, не оборачиваясь, знал кто.
Кот сидел у печурки на чурбаке, с кружкой. Женщина подливала ему кипятку, а он рассказывал ей про Апрашку. Женщина кивала и ухмылялась беззубым ртом.
Меня увидел — встал, сунул кружку бабе и поклонился. Дойдя до печки, Кот пристроился сзади, и мы двинули на выход.
Малой все так же спал на нарах, обняв куклу. Картежники все шлепали по сукну, и чернявый с серьгой проводил нас взглядом, хмыкнув и что-то шепнув соседу, отчего все заулыбались. Старик на ближних нарах кашлял в жестянку, и я теперь знал, как его зовут. Мужик с замотанной рукой сидел у стены, глядел в одну точку и баюкал руку, будто младенца.