У Фомы, бородача, кривого и великана лица были серые, подвальные. Сидели они по-домашнему, в рубахах да жилетках. Только Гвоздь с молчуном — в полушубках.
«Сходняк», — оценил я.
Самовар посвистывал, и больше никто не смеялся.
— Сказывай, малый, — тихо сказал Фома.
— Залез — было, — сказал я. — В тупик, под вагоны. Чей тупик, на заборе не писано, а мне никто не сказывал. Казенный, стало быть.
— А как сказали? — спросил кривой.
— Как сказали, долю предложили. По-людски и без обиды.
— А шпалер? — Кривой прищурил здоровый глаз.
— И шпалер было. Когда меня за грудки взял. — Я глянул на Гвоздя. — Только я ж не палил. Жандармов не навел, людей ваших не тронул. Слово дал, что приду, и пришел.
— Ни с того ни с сего! — Гвоздь подался вперед, и лавка под ним крякнула. — Он мне ствол под ребро, при моих людях. Сопля водовозная! Да я таких…
Фома поднял от мякиша палец — один, и Гвоздь умолк на полуслове.
— Так было? — спросил Фома.
Спросил, не повернув головы, будто в пустоту, но отозвались из угла.
— Малый долю сулил, — глухо сказал молчун из-под шапки. — Гвоздь первым полез на него. Опосля и шпалер.
И снова замер, будто и рта не открывал.
«Вот ты кто, — понял я. — Фомины глаза».
— Так ведь тупик-то наш! — Гвоздь развел руками. — Сторожам плачено, а они под вагонами шастают…
— Не базлань, — сказал бородач, не поднимая глаз от кружки. — Не на торгу.
Я полез за пазуху, вынул тряпицу, развернул и положил на стол перед Фомой две красненьких.
— Как говорил, долю выделю. Вот.
Потом еще две положил рядом.
— А это босоте вашей. На праздник.
Кривой присвистнул. Бородач впервые поднял глаза от кружки, поглядел на бумажки, потом на меня и перекрестился — двумя перстами, по-старому.
— Дело Божье.
— Двадцать⁈ — Гвоздь вскочил. — Он мне шпалер под ребро, а мне двадцать? Да его по полной надо! На ремни!
Великан у двери поднялся и покосился на Гвоздя.
— Ты чего, Лось… — начал было Гвоздь и осекся.
Здоровяк же хмыкнул и сел.
Фома покатал мякиш, помолчал.
— Две — Гвоздю, — сказал он наконец. — Две — Кондрату. По нарам раздаст.
Бородач кивнул и прибрал свои бумажки под кружку.
— Тупик — Гвоздев, — продолжил Фома. — За шпалер спроса нет: не палил, и Гвоздь вон живой сидит.
Бельмо хрюкнул в кулак, но Фома и бровью не повел.
— Квиты, — сказал он.
Гвоздь сгреб две бумажки не глядя, будто муху поймал, сунул за пазуху и уставился на меня.
— Ходи да оглядывайся, бакла.
Фома просто покачал головой, ничего не сказав.
«Общество приговорило, — подумал я. — А Гвоздь не уймется. По глазам видно».
Садиться меня так и не позвали. Я стоял у стены, и с сапог на чистый пол натекала лужа.