На бочке, на расстеленном сукне, четверо резались в карты и били так, что коптилка на краю подпрыгивала.

Из дальней ниши хрипло, вполголоса тянули про славное море. Дотягивали до Шилки с Нерчинском, сбивались и начинали сызнова.

А с нар, из-за откинутой рогожи, на нас глядел малой лет шести, не больше. Тряпичную куклу он прижимал к груди, а глаза были во все лицо.

Мужик с дровами свалил вязанку у печурки, задул огарок и полез на нары.

На нас глянули все разом — и разом же отвернулись. Никто не встал и не спросил, кто такие и зачем.

«Живут, — понял я. — Беспаспортные да беглые. Кому наверх дороги нет».

Только один картежник, чернявый, с серьгой в ухе, задержал глаз на моем тулупе.

— Сыграем, малой? На тулупчик.

— В другой раз, дядя, — хмыкнул я.

— Ну, коли будет он, другой раз, — хохотнул чернявый и шлепнул картой по сукну.

За бочкой загоготали.

— Энтот, что ль? — спросили из-за ближней рогожи.

— Энтот, — отозвались с нар.

И снова только карты да кашель.

Я подошел к печурке, но баба мешала свое и головы не повернула.

— Фому где сыскать, мать?

— Прямо ступай. На свет. — Она постучала ложкой о край чугунка.

Мы двинулись по мосткам дальше. Доски прогибались, и под ними хлюпало. Коптилки по стенам горели ровно, но огоньки клонило в одну сторону: тянуло откуда-то сверху, из темноты за печкой.

«Второй ход, — отметил я. — Всякая нора имеет второй ход».

И еще одно: ни у решетки, ни здесь никто к нам не сунулся.

«Ошмалать и то не стали, — хмыкнул я про себя. — Кого им бояться у себя-то дома».

Мостки уперлись в стену. Там была дверь — настоящая, филенчатая, с какого-то дома снятая и когда-то крашенная. По краям ее обили войлоком, чтоб не дуло, и снизу выбивалась желтая полоска света.

За дверью гудели голоса, потом стихли.

Дверь распахнулась нам навстречу. Вышел мужик — белый как мел, губы синие. Правую руку он прижимал к груди, кисть была обмотана тряпкой, которая набухла черным.

Он прошел мимо, нас не видя. Шагнул на мостки, оступился, выправился и побрел к печурке. Баба подняла на него глаза — и снова принялась мешать.

Проем загородила спина, потом повернулась и оказалась грудью. Мужик был такой, что макушкой подпирал притолоку, а плечами — косяки.

— Ты кто? — Глянул на меня сверху вниз, как на воробья на завалинке.

— Пришлый я к Фоме

— Ну, заходь тады, коли пришел. — И мужик посторонился.

Я шагнул через порог. Кот — за мной и тут же встал: громадная ладонь легла ему на грудь.

Кот замер.

— Звали одного, — прогудел мужик.

Кот глянул на меня, и я кивнул.

— Обожди тут.

Ладонь убралась, Кот попятился к печурке, а дверь за моей спиной захлопнулась.