Я пригнулся и шагнул внутрь.
Свод оказался низкий, пришлось согнуться. Под сапогом чавкнуло: жижа стояла по щиколотку и была теплой, как парное молоко.
Пахло нечистотами, тиной и крысиным пометом. С потолка мерно капало, будто ходики стучали, и всякий раз норовило попасть за шиворот.
Я оперся о стену, и ладонь тут же поехала: кирпич оброс слизью.
Через пару шагов темнота сомкнулась такая, что открой глаза, закрой — все едино.
Шли на ощупь. Я вел ладонью по стене, Кот держался за мой тулуп. Сапоги вязли, жижа с чмоканьем отпускала их, и каждый шаг гулко уходил под свод.
Над головой глухо прогрохотали сани, и с потолка посыпалась труха. Наверху был Петербург — рукой подать, а будто за тридевять земель.
По голенищу мазнуло что-то живое и тяжелое, пискнуло и плюхнулось в жижу.
— Твою ж мать, — шепотом сказал Кот.
Сзади зачавкало: кто-то шел следом, споро и не таясь, и по своду запрыгал рыжий отсвет.
— Посторонись, — буркнули за спиной.
Мы вжались в склизкий кирпич. Мимо, обдав махрой и мокрой овчиной, протиснулся мужик с вязанкой дров на горбу. В кулаке огарок, борода в инее, на ногах опорки. Поленом он задел меня по уху и даже не обернулся.
— Дрова, — выдохнул мне в затылок Кот. — Сень, они тут чего, живут?
Я не ответил: огарок уплывал вперед, и отсвет его прыгал по мокрым стенам.
— За светом, — сказал я. — Не отставай.
Шагов через полсотни под ногами застучали доски: кто-то настелил поверх жижи мостки, горбыль к горбылю. Свод полез вверх, и я наконец разогнулся.
А потом стены разошлись. Здесь пахло иначе: дымом и чадом сальных коптилок. А под всем этим, никуда не деваясь, — канавой.
Где-то кашляли — взахлеб, с надрывом, будто нутро наизнанку выворачивали. Пискнул ребенок, бабий голос шикнул на него и тут же кого-то обложил. Шлепали карты.
Свод тут был широкий и уходил дальше, чем доставал свет. Петля Кривуши — та самая, про которую Митри упоминал.
По стенам чернели ниши под кирпичными арками, почти все завешенные рогожей или драной дерюгой. Из-под одной торчали ноги в лаптях, из-под другой несся храп.
Вдоль стен на козлах стояли нары — повыше от сырости. На нарах лежали тулупы и тряпье, а под тряпьем кто-то ворочался.
На ближних нарах сидел высохший старик, одни глаза да борода. Он и кашлял, а откашлявшись, сплевывал в жестянку.
Посреди прохода чадила печурка из битого кирпича. Труба от нее коленом уходила в черную дыру в своде. Над печуркой на веревке сохли портянки да чья-то рубаха, серая, вся в заплатах.
У печурки баба в платке мешала что-то в чугунке, и пар от него шел капустный и кислый.