В Сеуле Эндрюс нанял переводчика-японца, свободно говорившего по-корейски, и корейского повара по имени Ким. Севернее, в Мусане, он взял в проводники легендарного охотника на тигров по имени Пэк; кроме того, его группу пополнили пять погонщиков лошадей, илимафу : их отобрал и приказал им присоединиться к экспедиции начальник японского гарнизона. Местные жители считали, что территория вокруг Длинной Белой горы – это обитель бандитов и демонов. За исключением Пэка, никто в Мусане не отправился в экспедицию Эндрюса добровольно.

Чем дальше на север они продвигались, тем было тяжелее. «Лес стал таким густым, что нам приходилось прорубать путь сквозь переплетенные ветви, – вспоминал Эндрюс. – Мрак и тишина подействовали на отряд, и мы с трудом заставляли людей двигаться дальше». Непрекращающиеся ливни пробирали до костей, а земля под ногами превращалась в засасывающую скользкую трясину. Временами топь становилась настолько непроходимой, что приходилось валить деревья и делать гать, чтобы лошади могли пройти по болотистой грязи. Без таких настилов лошади увязали в жиже по брюхо. День за днем отряд пробивался вперед под густым, закрывающим собой солнце пологом леса, погружая измученных путников в мир вечных сумерек, липкой сырости и неослабевающего холода. «Тишина… этого леса начала тяготить корейцев, – писал Эндрюс, – и после того, как мы пять дней пробирались через лабиринты нетронутой дикой природы, наши люди пали духом и попросились назад».

С мафу было достаточно. Начались разговоры об отказе двигаться дальше по этому кошмарному лесу. Однако накопившаяся усталость и недовольство исчезли, когда сквозь завесу лиственничных ветвей впервые показались священные склоны Пэктусана – Длинной Белой горы. Эта гора занимала центральное место в истории и фольклоре корейцев. Здесь родился Тангун, легендарный основатель и бог-правитель первого корейского государства Кочосон. И вот теперь эта мифическая гора, сияя белизной, поднималась над бескрайним морем деревьев. Неделями путешественники с трудом сдерживали отчаяние; теперь они с трудом сдерживали радость. «Покрытая снегом до самой вершины, она казалась большим белым облаком, на мгновение опустившимся на землю, чтобы отдохнуть, – писал Эндрюс. – Открытое небо и гора волшебным образом подействовали на моих людей. Они начали разговаривать, петь и перекликаться друг с другом веселыми голосами».

Для Эндрюса Длинная Белая гора означала приключения и свершения. Для корейцев – кое-что более глубокое. В годы японской оккупации это место – как никакое другое – символизировало корейскую идентичность и сопротивление. Мафу собственными глазами увидели колыбель корейского народа, пусть даже и не искали ее.