— Гм, а почему ты думаешь, что они полетели бы именно под Вязьму? — спросил Сергей.

— А куда же им ещё лететь отсюда? — резонно ответила Анна. — Не под Ленинград же с этого направления летать. Ленинград в другой стороне. Значит, или под Смоленск, или под Вязьму, или дальше — на Москву. Но под Москвой сейчас затишье, немцы насколько я поняла из рассказов Николая, там уже не наступают. Значит, скорее всего, под Вязьму, где наши армии пытаются вырваться из окружения и у них это не выходит. И вероятно уже не выйдет…

Я задумался. В её словах была логика. Простая, но от того не менее верная.

Я, вспомнив кадры из военной кинохроники — наших пленных, измождённых, но не сломленных бойцов. А потом произнёс:

— Тогда давайте поступим вот как: по максимуму снарядим дрон аккумуляторами, и по пути будем проводить разведку. Нам нужно обнаружить не только аэродромы с самолётами, но и склады боеприпасов, и хранилища топлива. Всё, что летает, взрывается и горит. Мы не можем изменить всю операцию, которая уже случилась, но можем сделать так, чтобы у немцев под Вязьмой дела складывались всё хуже и хуже. Чтобы у них кончались бомбы, кончалось горючее и самолёты. — Я обвёл взглядом собравшихся и увидел, как они все согласно закивали, готовые начать выполнять любую поставленную боевую задачу прямо сейчас. Но именно на это время у нас должны были быть более приземлённые дела: — Ну а сейчас предлагаю поужинать самим, нашего гостя покормить и отдыхать. Завтра предстоит сложный день. Возможно, один из самых сложных.

Галина Ивановна молча встала и направилась к плите.

Через несколько минут на столе появилась тарелка с горячей кашей, кусок хлеба, кружка с чаем. Всё это она аккуратно уложила на поднос.

— Для Эдуарда Алексеевича, — сказала она. — Отнесите ему, пока не остыло. Бедный человек натерпелся сегодня.

Я взял поднос, и мы с Сергеем направились к арсеналу.

— Погоди, я тебе открою, чтобы поднос на пол не ставить, — сказал Кудрявцев и, пройдя вперёд, отпер замок и распахнул дверь.

Внутри арсенала почти ничего не изменилось. Всё те же бетонные стены, тот же жёлтый свет фонарей, тот же небольшой стол, тот же стул и постель. Но вот что изменилось — так это сам Лазутин.

Он сидел на краю постели, вжавшись спиной в стену, и вид его заставил меня замереть на пороге. Лицо его было изменено до неузнаваемости — серая, землистая бледность, как у человека, пережившего сильнейшее потрясение. Глаза широко раскрыты, зрачки расширены. Он смотрел на нас с выражением, в котором смешались ужас, недоверие и какая-то отчаянная мольба.