— Ррррр, — с зычным рыком подбирается со спины вожак.

— Серебряшка, ты слишком громкий, — не глядя швыряю за спину крестовую «двойку». Тут же бахает, следом раздается болезненный скулеж. — Тише надо красться, тише.

Уже хочу добить отпрянувшего волка с почерневшей шкурой, но перед глазами возникает Варяг. Грифончик что-то суматошно пищит и хлопает крылышками.

— Ворог, что ли, очередной? — догадываюсь я. — А где?

— Тебе хана, щенок! — прямо из забора выплывает боец в камуфляже. Тело у него бестелесное. Но резко одна рука у него становится плотной, и с пальцев слетает, словно бабочка, метательный нож. — Сдохни!

Ножик? Серьезно? Я от пуль уворачиваюсь. Что мне какой-то резак? С ленцой, одной рукой ловлю подарок и отправляю обратно.

Клинок пролетает сквозь полупрозрачного парня и со стуком входит в дерево забора. Берестяная рукоятка качается.

Я приподнимаю бровь. Да это же телесник. Редкий Дар. Нынче их называют физиманипуляторами.

— Меня таким не возьмешь, щенок, — хохочет засранец. — Так что жить тебе осталось недолго.

По голосу парень явно молодой. Может, немногом старше моего тела. Ну и сочинский акцент легко узнаваем.

— Тебя Воскресенский послал? — усмехаюсь. — Неужели мало бил я его шавок, что он продолжает посылать ко мне своих дворовых псин? Или может, таким образом дядя Женя избавляется от ненужных шестерок?

— Дерзи, дерзи, щенок, — восклицает боец. — Я — Степан Зяблик, будущий глава величественного рода Зябликов, никто мне не хозяин, в том числе Воскресенский. Со мной он может лишь сделки заключать. Как например, торг за твою голову.

Вот за что я люблю нынешних дворян — это за тщеславие. Силушки прадедов-богатырей почти не осталось, зато гонора с Уральские горы. Взять этого же Степана. Приперся в маске, без опознавательных знаков, а стоило ковырнуть его гордость, всё растрепал, скрытник хренов.

— Ну, давай, хорек, — призывно машу рукой. — Вот же я. Налетай.

Рык сзади. А серебрушка-то не убег! Мало ему подпаленной шкуры.

Резво отступаю в сторону, и зверь проносится мимо, замедляется и вертит головой в непонятках. Я же в это время наклоняю голову и очередной нож пролетает мимо. Слегка зеваю. Это не бой. А какое-то цирковое шоу, ей-богу.

— Ловкач гребаный! — надрывается Степан. — Хана тебе!

Он резко становится осязаемым, а плоть и одежда преображается и покрывается алмазом или другим минеральным камнем. Отяжелевший Зяблик срывается ко мне. Я даже не делаю попытки метнуть карты, хоть и могу. Но незачем, не поможет. Сейчас парень крепкий, как камень.

Не делаю я попытки и увернуться от удара, лишь пускаю мощнейший импульс в правую руку и перехватываю занесенную кисть телесника. Мы застываем, Степан сипит сквозь сжатые зубы. Мне тоже тяжело, удержать руку Мастера не так уж и просто, но я не показываю виду. Для меня это не более чем приятная нагрузка.