— Пощады? — из меня вырывается смешок. — Ты до сих пор не понял, с кем связался, ничтожество, — презрительно усмехаюсь и сплевываю. — Я свергал римских императоров и уничтожал восточные каганаты. В мою честь сложили тысячи сказаний о сражениях. Мне незнаком страх. Особенно перед жалким насильником, что не способен покорить сердце женщины словами. Ты не воин, ты жалкое истеричное примыкающее…

— Да он свихнулся! — Павла чуть не разрывает от желчи. — Тысячи сказаний! Вы слышали⁈ Поймайте его и сломайте щенку обе ноги…!

Он не успевает, договорить — я резво срываюсь с места. Подскок к первому гвардейцу, удар левой в печень, совмещенный с биокинетикой. Бойца сваливает, будто ураганом, и он катится под ноги товарищу с сеткометом. Тот спускает курок, прежде чем упасть.

Я резким пируэтом ухожу назад, еще в полете выстрелив тремя картами. Треск сломанных костей. А приземлившись, слышу первые вопли боли. Трое гвардейцев схватились за пронзенные руки. Червовые «двойка», «тройка» и «четверка» насквозь пробили ладони.

— Что⁈ Как, твою мать⁈ Хватайте этого щенка! — орет Павел и выпускает зигзаг пляшущей молнии. — Поджарься, выродок!

Уйти от его шальной бесприцельной атаки — раз плюнуть. Тут еще один сеткомет подоспел, но я как раз оказываюсь напротив Павла. Уклон, и наследника скручивает сеткой. А горе-стрелку дарю в благодарность бубновую шестерку — аккурат в плечо, чтобы пушку не смог держать.

Рывок к следующему, быстрая отработка связки в плечо и в челюсть. А пока он падает, швыряю две карты двум подбежавшим с разных сторону. Те ловят карты в колени и тут же приседают на одну ногу. А я резко пинаю одного в зубы, другому кидаю «короля» в бронешлем — плашмя. Будто булыжник метнул. Звонкий удар, и гвардейца вырубает.

Да, убивать никого не спешу. Ведь совсем скоро эти салаги будут служить мне. Когда их выпишут из лазарета.

Еще пара бросков, а также несколько подскоков и шустрых «двоек» — сейчас это про удары, а не про карты — весь отряд лежит в бессознанке. Кроме Павла. Порвав наконец сеть, он метнулся к «тигру». Спрятался за капот, выхватил пистолет. Но я метким броском крестового «туза» срубаю наследнику пальцы.

— А-а-а-а! — орет Павел, выронив пистолет.

На всякий случай, огибаю машину с другой стороны. А то еще шмальнет молнией. Но Павел как раз пытается беспалой рукой открыть дверцу, наверняка, чтобы запрыгнуть за руль и слинять. Не за автоматом же тянется. Куда он ему, пальцев нет, курок не спустить.

— Эй! — говорю сзади, и наследник подскакивает как ужаленный.

— Не трогай меня! — рычит он, кровоточащая рука пытается покрыться синим разрядом, но не выходит — болевой шок мешает. — Мой отец не простит! За меня он тебе…