— Ниточка, да? — тихо догадался я. — Я давно заметил, но никак не мог решиться. Ни на что.

— Труди не то, чтобы марионетка, или, скажем, зомби, — покачал головой мертвый эльф.

— И на том спасибо, — буркнул я.

— … Но тип привязки я опознал надежно, как и то, откуда-куда она тянется. Ты, Вано Сережаевич, не поверишь, но это — присяга.

— Чего? — такими круглыми мои глаза до этого не бывали — ни в одном из миров. — Какая еще присяга? Кому?

— Вы знакомы с ее начальником, — ответил Менжинский. — Оба, ты и твой друг Зая Зая. Намекну: знакомы вы недавно, и это человек государев в чинах немалых.

— Кацман, что ли? — я откровенно затупил, и тут же понял, что ошибся.

— Страшник, — нашелся Зая Зая. — Больницкий. Он?

Вот, значит, на кого она работает. Вот, стало быть, на что намекала.

Со мной не спать, а по ночам писать доносы? Или как там было у советского классика?

Кажется, я сделал слишком страшное лицо.

— В одном можно быть уверенным, Ваня, — мягко проговорил Менжинский. — Девочка влюблена в тебя без памяти. И с памятью — тоже. Сам знаешь, замуж за тебя хочет.

Я кивнул: вспомнил, как — совсем недавно — та ходила по округе с видом признанной хозяйки.

— Тогда я ничего не понимаю, — ответил я.

— Это твое нормальное состояние, братан! — пошутил Зая Зая.

Раз так в двадцатый, теми же словами — а не надо было, мол, подставляться.

— Это не привязка подчинения, — пояснил мертвый нарком. — Это… Скажем, между любовью к тебе и лояльностью к Державе Таня выберет лояльность — теоретически, то есть, должна выбрать. Но тут все еще сложнее, чем кажется!

— Куда уж сложнее, — проворчал я. — То ли любовь, то ли присяга. Ум за разум заходит! И кто их придумал, эти привязки? И кто вообще догадался использовать?

Я лукавил. Помните — канатики и тросики, те, что связывают мою ментальную сферу с кем попало?

Да с кем только не связывают! По порядку: Гвоздь, Дори, Куян, Ульфович, Циклопичевский… Я сбился. Не в смысле, чтобы забыть кого-то из подчиненных, а просто забыл правильный порядок подчинения.

Я лукавил, и делал это зря: не надо было так делать при Менжинском, способном рассмотреть даже государеву присягу, не то, чтобы кустарные ментальные связки, созданные одним там юным троллем.

— Ты знаешь, что я знаю, — сказал мертвый эльф — тот, который помладше. — Но пока не об этом.

— О чем же? — дернулся я.

— Скафандр Ильич. Харон, — напомнил мне Менжинский. — Я очень сильно удивлен одному простому факту: тому, что вы оба, ты и твой друг, вернулись из Замка без единой закладки.

— Тут нечему удивляться, — Гил-Гэладу надоело просто слушать и смотреть, и он взял слово. Сделал он это немного странно: принялся метаться из угла в угол и громко бормотать. — Этот вот — легендарный герой, с него весь ментал как с гуся вода. Тот, который потомок — вообще непонятно кто, олог-хай, да не тот: я не знаю, как с менталом у троллей-шизофреников. Плохо, что мы не в курсе — может, Харон играет чистыми картами, и попыток привязки не было. Может, карты крапленые, и попытки не удались…