— Ночью скулил, — докладывал он на ходу. — Не сильно, так, поскуливал. Утром я заглянул — лежит, смотрит. Воду вылакал всю, я налил свежей. Мясо не тронул.

Пес лежал в своей конуре из ящика и при нашем появлении поднял голову. Вчера он ее почти не поднимал. Вчера он вообще ничего не делал, только дышал и смотрел в одну точку. А сейчас поднял голову, повел носом, и хвост его два раза стукнул по доскам. Слабо, но стукнул.

— Ишь ты, — сказал Семен. — Признал.

— Погоди радоваться. Держи его, только без рывков.

Больших перемен я не ждал. Чудес не бывает: такая рана за полдня не затягивается, и гной, который уже образовался, никуда из нее не денется, его вымывать надо. Но кое-что увидеть было можно, и я пришел смотреть именно на это.

Первое я увидел еще до всякой повязки. Нос. Вчера он был горячий и сухой, как печная заслонка. Сегодня — влажный и прохладный. Жар спадал. И дыхание другое. Вчера пес дышал часто, с хрипом, всей грудью, а сегодня дышал как дышат, то есть почти незаметно. Я прижал ладонь к грудной клетке за левым локтем. Сердце билось часто, но уже не тем отчаянным галопом, что вчера, когда оно молотило под ребрами.

— О как, — сказал Семен. — А я вчера боялся, что не дотянет до утра.

— Я тоже думал об этом. Так, теперь повязка.

Повязку я разбинтовал осторожно, придерживая марлю. Пес дернулся, заскулил, но Семен держал крепко, да пес и не рвался всерьез — сил у него на это еще не было.

Марля с мазью отошла легко, не присохнув. Уже хорошо. Я поднес фонарь ближе.

Рана осталась большой, какой была, с ладонь, тут ничего измениться не могло. Но края! Вчера они стояли багровые, вздутые, глянцевые и горячие на ощупь. Сегодня отек заметно осел, кожа вокруг из багровой стала просто красной, а то и вовсе начала бледнеть до обычного.

Я взял корнцанг с ватным шариком и начал снимать налет. Гной сходил легко, без усилия. А под ним… Вчера там лежало серое, склизкое, расползающееся под инструментом мертвое поле. Сегодня из-под налета показалось дно другого цвета — местами еще серое, но кое-где красноватое, плотное, и на одном участке, у нижнего угла, ткань при касании закровила.

— Ну что там? — спросил Семен почему-то шепотом. Видно, проникся важностью момента.

— Кое-что есть, — сказал я. — Заживать она не начала, рано. Но и помирать перестала. Видишь, красное? Это живое. Вчера тут такого не было.

— Стало быть, мазь ваша…

— Стало быть, похоже на то. — Я выпрямился. — Гарантий пока никаких. Бывает, что болезнь отступает сама, без всякой мази, собака — зверь живучий. Один пес — это еще не доказательство.