— А я вот что скажу, Вадим Александрович, — произнесла Дарья Семеновна, отставив стакан. — Вас судьба ведет.

Она сказала это совершенно обычным голосом. Мухин фыркнул.

— Это как — ведет? — спросил я. — Как бычка на веревочке?

— Нет. — Она даже не улыбнулась. — Бычка тянут, куда ему не надо. А вас ведет, куда надо. Меня бабка научила такое видеть. Она у нас в деревне это умела: на кого глянет, сразу говорит — этого крутить будет, а этот по своей дороге идет.

— И я, стало быть, по своей?

— По своей. Вы человек сильный, могли бы и поперек судьбы пойти. А не идете. И правильно делаете. Судьба, она ведь может вывести туда, куда сам хочешь прийти. Только мешать ей не надо.

Стало тихо. Снегирев смотрел на Дарью Семеновну поверх очков. Савельев кивал, ему такие разговоры были явно не в диковинку.

— Хорошо, если так, — сказал я и развел руками. — Пусть выводит. Но пока, скажу вам честно, с судьбой у меня выходит не дружба, а сплошная борьба. И счет пока ничейный.

— Это вам так кажется, — сказала Дарья Семеновна и взяла второй пирожок.

Спорить с ней было бесполезно, да и незачем. Чай допили, стаканы поставили, и все разошлись по своим делам. Чаепитие закончилось, началось гнойное отделение.

К японцу (который теперь китаец) я зашел ближе к полудню. Часовой у двери встал, я кивнул ему и подошел к койке.

Рука вела себя образцово. Пальцы теплые, ногтевые ложа розовые, пульс на локтевой стороне запястья бился увереннее вчерашнего. Отек пошел на убыль: повязка, вчера сидевшая впритык, сегодня чуть ослабла. Через окно в лонгетах я приподнял марлю. Отделяемое скудное, сукровичное, без запаха. Края раны лежали спокойно, без багровой каймы. Для вторых суток после того, что случилось — лучше не бывает.

— Пальцами, — лаконично сказал я.

Он понял и пошевелил всеми пятью. Уже не едва-едва, а внятно, и большой палец согнулся почти до ладони.

— Болит?

— Меньше, — сказал он.

Я наложил марлю на место и начал бинтовать. Он следил за моими руками, как и вчера, и молчал. А потом, когда я уже закреплял конец бинта, спросил:

— Почему вы спасли руку?

— Потому что ее можно было спасти.

— Я стрелял в вас. Я хотел вас убить. — Он выговаривал слова медленно и тщательно. — А вы всю ночь спасали мою руку. Почему?

— Это долг врача. Помогать всем, кто нуждается в помощи. Независимо от того, кто они и что сделали.

Он помолчал, глядя в потолок.

— Это глупо, — сказал он наконец. — Наивно. Мир жесток и слабости не прощает.

— Возможно. — Я пожал плечами. — Вам угодно так считать — считайте. Я останусь при своем мнении, а рука ваша при вас. Каждый в выигрыше.