И ушел, не оглядываясь, а я не стал его догонять со своими объяснениями. Пусть дозревает сам. Начни я сейчас рассказывать про плесень и фильтраты, он обязан будет либо запретить, либо доложить, и неизвестно, что хуже. А так он будет ходить мимо конуры, смотреть и думать. Такие, как Сазонов, додумывают до конца. Слишком многое поставлено на карту, чтобы торопить.

Гнатюк, узнав про кличку, сначала набычился — усмотрел намек на себя, но к вечеру уже был замечен у конуры с костью, а через день Унтер ходил за ним по двору, как ординарец. Из Гнатюка вышел неплохой хозяин.

А я, глядя на эту пару, вспомнил другого пса. Рыжика, тверского, на котором мы с Веденским когда-то показывали комиссии дыхательную трубку и который остался жить при лечебнице. Как он там? Отъелся, надо думать, до неприличия: больничные сторожа народ жалостливый. Далеко это все.

Тем временем подходил день, о котором следовало подумать — когда я привезу жену домой.

Однажды вечером я оглядел свое жилье критическим взглядом и вздохнул.

Кровать. Железная, узкая, односпальная, с провисшей сеткой — кровать врача-холостяка, на которой лучше спать не раздеваясь и делить разве что с медицинскими журналами. Я стоял и смотрел на нее, и мысль была простая: вот этого я как-то не предусмотрел. Обвенчаться успел, разрешение архиерея выбил, а о том, где будет спать жена, подумал последним. Молодец.

Дальше — больше. Комнату я до сих пор считал жильем, потому что не приглядывался. Теперь пригляделся, и оказалось, что жилья тут нет. Стол на шатких ногах, шкаф, умывальник, круглая печь. На столе всякий хлам. На стуле у изголовья — кольт. Не квартира, а передовая позиция с элементами склада.

Привести Анну в эту берлогу было нельзя. Времени оставалось немного, денег я решил не жалеть, и следующие вечера прошли в походах по лавкам.

Харбин, к его чести, оказался городом, где за деньги есть все: тыл большой войны торгует широко. У краснодеревщика на Китайской нашлась кровать — широкая, ореховая, солидная, к ней волосяной матрас, а белье, подушки и два верблюжьих одеяла я взял в мануфактурной лавке напротив, где приказчик, почуяв покупателя без торга, летал по полкам ласточкой. Там же — плотные портьеры темно-зеленого сукна и легкие занавески под них. Дальше пошло по списку: нормальный стол вместо моего, четыре венских стула, кушетка, обитая бархатом сомнительного вкуса, но большой мягкости, кресло к печи, комод, туалетное зеркало, столик к кровати и еще по мелочи.

К этому — умывальный прибор с тазом и кувшином, полотенца, китайский ковер к кровати, лампа «молния» на стол и вторая, поменьше, к изголовью. И посуда: чайный прибор на шесть персон, тарелки, приборы, сахарница, чайник для заварки. Самовар, спасибо отделению, у нас уже был.