Между делом она читала мой учебник хирургии, выпрошенный у Гольдина, и закладки в нем делала из бинтовых обрезков.

— Раз уж я жена врача, — объяснила она, — надо соответствовать. И потом, тут про меня. Глава про заражение крови написана возмутительно. Про выздоровление полторы страницы, как будто оно никого не интересует.

— До недавнего времени почти не интересовало. Выздоравливать было особенно некому.

Она посмотрела на свою руку и ничего не ответила.

Домой она запросилась на следующий же день, и запросилась всерьез, с обоснованием: температуры нет, ходит сама, а койка нужна госпиталю. Последний довод был рассчитан точно — крыть его мне было нечем.

— Завтра осмотрю тебя по всей форме, — сдался я. — Пройдешь осмотр — послезавтра едем.

— А если придерешься?

— Обязательно придерусь. На то и осмотр.

Придирался я демонстративно, вслух, по пунктам, и Анна отвечала мне, как на экзамене. Второй день без температуры — раз. Ознобов нет — два. Дыхание чистое, тоны сердца ясные по всем точкам, пульс восемьдесят четыре — три и четыре. Аппетит, сон, все прочее — в порядке, что подтверждено письменно, в листке, и устно, с комментариями. Рана закрыта, швы сухие, можно снимать через день-другой, красноты нет, отек остаточный, лимфатические узлы спокойны, кисть теплая, пальцы работают. Я гонял ее пальцы по всем движениям, какие вспомнил, и под конец она показала мне язык — движение, в мой перечень не входившее.

Оставалась проверка делом. Я повел ее через двор в контору, к лестнице на второй этаж, — в шубке, которую она увидела первый раз и по поводу которой высказалась, что муж у нее, оказывается, экономить не умеет. По двору она шла сама, с любопытством оглядываясь: госпиталь она до сих пор видела только из окна. У лестницы я остановился.

— Один пролет вверх, потом вниз. Я рядом, но не помогаю.

— А если помогу я тебе? — спросила она и пошла.

Вверх она поднялась не быстро, но без остановки, держась за перила здоровой рукой. Наверху постояла, подышала — я считал про себя ее дыхание, и спустилась обратно, ступенька за ступенькой, аккуратно, как ходят люди, заново выучившие эту науку. Внизу села на подвернувшийся ящик. Через пять минут дыхание выровнялось, и она разговаривала как ни в чем не бывало, разрумянившаяся с мороза и очень довольная.

Придраться было не к чему. Стационар был ей больше не нужен — тем более что ехала она не за пятьдесят верст в деревню, а к собственному лечащему врачу, под ежедневный осмотр, перевязку и уколы, и вернуть ее сюда, случись что, я мог за десять минут. С таким тылом порог выписки положено снижать, и я его снизил с чистой совестью.