В комнате она остановилась посреди ковра и медленно повернулась кругом. Посмотрела на портьеры, на кровать, на все остальное. На столе возвышался самовар — Семен раскочегарил его к нашему приезду. У окна, развалив глянцевые листья, стоял фикус, а на подоконнике жались две герани.

— Так, — сказала Анна. — Признавайся.

— В чем?

— Неделю назад половины этих вещей здесь не было. — Она прошла вдоль стены, тронула пальцем портьеру, крышку комода, спинку кровати. — Портьеры новые, складки еще не отлежались. Ковер новый. Кровать… — она наклонилась и заглянула вниз, — под ней даже пыли нет. Ты все это купил сейчас.

— За пару дней, — сознался я. — По списку.

— А это? — Она остановилась перед фикусом.

— Это не я. Это Семен. Я спросил, что это такое, а он ответил, что дом без цветка не дом, а казарма. Спорить с ним тут бесполезно, лучше и не пробовать.

Анна посмотрела на фикус. Фикус стоял наглый, глянцевый, до неприличия здоровый — хоть выставляй в витрине семенной лавки. Она засмеялась.

— Казарма, — повторила она. — Прав твой Семен… Господи, Вадим. Ты же все это выбирал сам. Портьеры, посуду, эту кушетку из странного бархата.

— Бархат приличный. Мягкий.

— Он бордовый и кошмарный. — Она провела ладонью по кушетке. — И я ее уже люблю.

Тут я взялся за свое. Снял с нее шубку, усадил в кресло у печи, размотал платок и взял запястье. Она закатила глаза, но руку не отняла.

Пульс после дороги и лестницы шел к ста пяти. Ничего страшного, но и носиться по комнате не повод. Лицо бледное, а с мороза положено быть румяной. Я спросил про головокружение.

— Нет у меня головокружения. У меня муж вместо головокружения. — Она вздохнула. — Я вчера выдержала экзамен на выписку. По всем статьям, у самой придирчивой комиссии.

— Экзамен принимал я. Поэтому лучше всех знаю, насколько условно ты его сдала. Посиди десять минут, потом ходи куда хочешь.

— А если не посижу?

— Тогда посидишь двадцать.

Она фыркнула, но осталась в кресле — села подчеркнуто прямо, сложив руки на коленях, как на приеме у попечительницы, и продолжала осматривать комнату уже оттуда. Я налил ей чаю из самовара, в новую чашку из нового чайного прибора. Чашку она приняла, заметив, что сервиз на шесть персон — это у мужа, очевидно, планы на большую семью.

Через десять минут пульс стоял на восьмидесяти восьми, наполнение хорошее. Я отпустил запястье.

— Ну что, доктор? Жить буду?

— До вечера точно.

Она встала и пошла по второму кругу, теперь по-хозяйски: открыла шкаф, выдвинула верхний ящик комода, заглянула за портьеру, зачем-то потрогала фитиль лампы у изголовья. Потом открыла дверцу тумбочки у кровати и секунду смотрела внутрь. Там, на салфетке, лежал кольт.