— Он здесь и ночует, — сказал я. — Днем обычно ходит со мной на службу. Когда его не заменяет маленький браунинг. Он с ног врага не сшибет, но зато в кармане незаметен.

— Разумно, — согласилась она таким тоном, будто речь шла о керосине про запас, и прикрыла дверцу.

Шкатулку она поставила на комод, под зеркало, и чуть подвинула, выбирая место. Я смотрел на все это и наконец сказал то, что крутилось у меня с самого утра.

— Квартира, конечно, не бог весть. Кухня да комната. Можно снять побольше, деньги есть. Но тут такое дело. В соседней квартире, через площадку, я выращиваю то лекарство, которым тебя лечили. Банки, посуда, температура, при них Семен. Перевезти это на новое место трудно и рискованно: культура капризная, загубить ее проще простого. Поэтому пока поживем здесь.

— Пока. — Анна повернулась от окна. — Вадим, посмотри на меня. Я спала на нарах в служебном вагоне, не раздеваясь, под двумя шинелями. Здесь печь, самовар, фикус и ты. Мне здесь замечательно, и вопрос закрыт. Лучше покажи лекарство. Меня им спасали, а я его даже не видела.

— Оно выглядит скучно.

— Вот и проверим.

Мы вышли на площадку. Дверь напротив Семен открыл раньше, чем я постучал второй раз, — похоже, ждал.

— С приездом, Анна Николаевна. — Он посторонился, пропуская нас. — Вы уж простите, у нас тут по-рабочему.

По-рабочему у него было чище, чем в иной операционной. Вторая квартира давно перестала быть жильем: вдоль стен полки, на полках рядами стояли банки. На поверхности бульона в них лежал сизо-зеленый войлок плесени с белой каймой по краю. У окна стол с аптекарскими весами, воронками и склянками, отдельно, на чистой доске, под полотенцем — прокаленная посуда. У печи висел на гвозде градусник, а рядом, на бечевке, тетрадь.

Анна поздоровалась с Семеном за руку, чем ввела его в короткое замешательство, и спросила, как его по отчеству.

— Отродясь никто не спрашивал. — Семен подумал. — Кузьмич, если по бумагам. Только лучше без отчества, Анна Николаевна, а то я оглядываться начну, не стоит ли кто за спиной.

— Хорошо, Семен. — Она повернулась к полкам. — Значит, вот это оно и есть.

— Оно самое. Эти четыре дозревают, этим два дня. А вон те вчера засеяны, на них пленка только-только схватилась.

— И из этого… — Анна наклонилась к банке, разглядывая сизый войлок сквозь марлю, — из этого делаются те уколы?

— Из этого, — сказал я. — Плесень растет на бульоне и отдает в него нужное вещество. Дальше фильтруем, очищаем, сколько умеем, и выходит то, что тебе кололи. Пока грубо, кустарно. Но работает.

— Не смей говорить об этом так. — Она выпрямилась. — Я лежала с заражением крови. Я видела в поезде, чем оно кончается. А теперь стою и разглядываю банки. — Она помолчала и докончила спокойнее: — Очень интересно. Нет, правда очень. Покажите мне когда-нибудь все по порядку, от бульона до укола.