— Я сегодня целый день себя чувствовала прекрасно. Понимаешь? Не «сносно», не «получше». Прекрасно. Голова ясная, ноги не ватные, к вечеру не свалилась. Я даже с Семеном простояла у полок час, смотрела и записывала, и хоть бы что. Ты знаешь, что это значит?
— Не знаю, — честно сказал я, хотя и очень обрадовался услышанному.
— Сейчас объясню.
Она встала, потянула меня за руку и повела к кровати, за деревянную спинку которой цеплялся красноватый отсвет печи.
* * *
Глава 12
Утром я первым делом вернул инструмент на место. Пришел раньше всех, открыл шкаф в перевязочной и разложил весь мой диверсионный инвентарь. Прокипятят вместе с остальными — и будут снова резать живое, а не провода. Никто ничего не заметил.
Обход прошел без неожиданностей. Мне доложил по тетради ночные температуры, у двоих сняли швы, одного перевели на редкие перевязки. К десяти я собрал бланки требований — что нужно для отделения — и пошел в контору за подписью Сазонова. Без его подписи Гуров бумагу не примет, хоть кровью распишись.
В конторском коридоре было людно и шумно. Посреди стояла стремянка, на ней, задрав голову, копался под потолком человек в форменном пальто телеграфного ведомства, а внизу второй, постарше, держал на ремне через плечо ящик с прибором — батарея, катушка, звонок. Провод между ними висел вскрытый: оплетка разрезана, резина отвернута, у двери дежурки белела свежая обмотка на месте сращения.
— Да целая она тут, жила! — кричал верхний. — Сам смотри, целая!
— Целая, а звона нет, — отвечал нижний с тихим бешенством. — Значит, дальше надо. По метру, тебе говорят. По метру!
Дальше шли выражения от которых могут завянуть уши.
— Второй час ползаем, — пожаловался нижний. — Двадцать лет служу, такого не видел. Снаружи целехонький, хоть на выставку, а внутри рваный.
Он с ненавистью посмотрел на прибор.
— До вечера тут проваландаемся, помяните мое слово.
Я посочувствовал и пошел дальше.
Постучал и вошел. И понял, что не вовремя.
За столом сидел Сазонов, а напротив, не снимая шинели, подполковник Ракитин собственной персоной. Фуражка его лежала на углу стола, рядом — раскрытая полевая книжка. Разговор оборвался на середине фразы.
— Виноват, — сказал я. — Я с бумагами, на подпись. Подожду в коридоре.
— Ну что вы, доктор, оставайтесь. — Ракитин повернулся ко мне всем корпусом. — У нас секретов от врачей нет. Уж не думаете ли вы, что мы вас подозреваем?
Он засмеялся.
— В чем вы кого-то подозреваете? — холодно спросил я, кладя бланки перед Сазоновым.
— Извольте: телефонная связь вашего госпиталя нарушена. Не оборвана, заметьте, — нарушена. Провод снаружи цел, аппарат исправен, а разговора нет. Механики нашли скрытый разрыв под изоляцией. Аккуратный, сделанный с понятием. Такие вещи, Глеб Ермолаевич, сами собой не заводятся, как мыши. Это диверсия. Я в этом уверен.